ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

На самом же деле все это почти сплошной вымысел. Это становится совершенно ясно, если взглянешь на декабристов без предубеждения, если не поддашься гипнозу революционной пропаганды.

Д. С. Мережковский, написавший роман "Александр I и декабристы", изучил огромное количество книг и документов. В предисловии ко второму заграничному изданию своего романа Д. С.

Мережковский, сочувственно относившийся к декабристам, пишет:

"Идеи Декабристов, несмотря на постигшую их неудачу, оставили неизгладимый доныне след в русском общественном сознании, и были для ряда последующих поколений "священным заветом".

Простят ли чистые герои?

Мы - их завет не сберегли...

После нашего Великого Крушения, для нас особенно важно и поучительно оглянуться на эту недавне-давнюю, живую страницу русской истории.

Быть может, кто-нибудь прочитает мою книгу и не как "художественное произведение". Новым, страшным светом озарено для нас теперь то, что было тогда. Новые вопросы встают в душе...

Кто они, эти "первенцы русской свободы"? Чьи они? С кем они?

С "ними", поработителями, убийцами души, тела и самого имени Родины, или с нами, чающими ее воскресения, ее свободы? Имеющие уши, чтобы слышать, и глаза, чтобы видеть, найдут в моей книге ответ:

не сними а с нами!" Вышеприведенное предисловие с неоспоримой ясностью показывает, что Мережковский относился к декабристам положительно.

Следовательно едва ли его можно заподозрить в желании исказить нравственные облики декабристов. Как же выглядят в изображении Д. С. Мережковского любезные иго сердцу Пестель, Каховский, Якубович?

Возьмем для начала хотя бы Пестеля.

"...Ему лет за тридцать. Как у людей, ведущих сидячую жизнь, нездоровая, бледно-желтая одутловатость в лице; черные, жидкие с начинающей лысиной, волосы; виски по военному наперед зачесаны:

тщательно выбрит; крутой, гладкий, точно из слоновой кости точеный лоб; взгляд черных, без блеска, широко расставленных и глубоко сидящих глаз такой тяжелый, пристальный, что, кажется, чуть-чуть косит; и во всем облике что то тяжелое, застывшее, недвижное, как будто окаменелое".

"В ожидании Пестеля, говорили о нем. Рассказывали об отце его, бывшем сибирском генерал-губернаторе, - самодуре и взяточнике, отрешенном от должности и попавшем под суд; рассказывали о самом Пестеле - яблочко от яблони недалеко падает, - как угнетал он в полку офицеров и приказывал бить палками солдат за малейшие оплошности по фронту".

"...Умен, как бес, а сердца мало, - заметил Кюхля.

- Просто хитрый властолюбец: хочет нас скрутить со всех сторон... Я понял эту птицу, - решил Бестужев.

- Ничего не сделает, а только погубит нас всех ни за денежку, предостерегал Одоевский.

- Он меня в ужас привел, - сознался Рылеев, - надобно ослабить его, иначе все заберет в руки и будет распоряжаться как диктатор.

- Знаем мы этих армейских Наполеонов,- презрительно усмехался Якубович, который успел в общей ненависти к Пестелю примириться с Рылеевым, после отъезда Глафиры в Чухломскую усадьбу.

- Наполеон и Робеспьер вместе. Погодите-ка ужо, доберется до власти - покажет нам Кузькину мать! - заключил Батенков".

"...- Он! Он! - пронесся шепот, и все взоры обратились на вошедшего.

Однажды, на Лейпцигской ярмарке, в музее восковых фигур, Голицын увидел куклу Наполеона, которая могла вставать и поворачивать голову. Угловатою резкостью движений Пестель напомнил ему эту куклу, а тяжелым, слишком пристальным, как будто косящим, взглядом - одного школьного товарища, который впоследствии заболел падучею.

Уселись на кожаных креслах с высокими спинками, за длинный стол, крытый зеленым сукном, с малахитовой чернильницей, бронзовым председательским колокольчиком и бронзовыми канделябрами - все взято на прокат из Русско-Американской Компании; зажгли свечи, без надобности, - было еще светло, - а только для пышности. Хозяин оглянул все и остался доволен: настоящий парламент.

- Господа, объявляю заседание открытым, - произнес председатель князь Трубецкой и позвонил в колокольчик, тоже без надобности, было тихо и так.

- Соединение Северного Общества с Южным на условиях таковых предлагается нашею Управою, - начал Пестель. - Первое: признать одного верховного правителя и диктатора обеих управ; второе: обязать совершенным и безусловным повиновением оному; третье: оставя дальний путь просвещения и медленного на общее мнение действия, сделать постановления более самовластные, чем ничтожные правила, в наших уставах изложенные (понеже сделаны были сии только для робких душ, на первый раз), и, приняв конституцию Южного Общества, подтвердить клятвою, что иной в России не будет...

- Извините, господин полковник, - остановил председатель изысканно вежливо и мягко, как говорил всегда, - во избежание недоумений позвольте узнать, конституция ваша - республика?

- Да.

- А кто же диктатор? - тихонько как будто про себя, но так, что все услышали, произнес Никита Муравьев, не глядя на Пестеля. В этом вопросе таился другой: "уж не вы ли?"

- От господ членов Общества оного лица избрание зависеть должно, - ответил Пестель Муравьеву, чуть-чуть нахмурившись, видимо почувствовав жало вопроса.

- Не пожелает ли, господа, кто-либо высказаться? - обвел председатель собрание.

Все молчали.

- Прежде чем говорить о возможном соединении, нужно бы знать намерения Южного Общества, - продолжал Трубецкой.

- Единообразие и порядок в действии... - начал Пестель.

- Извините, Павел Иванович, - опять остановил его Трубецкой также мягко и вежливо, - нам хотелось бы знать точно и определенно намерения ваши ближайшие, первые шаги для приступления к действию.

- Главное и первоначальное действие - открытие революции посредством возмущения в войсках и упразднения престола, - ответил Пестель, начиная, как всегда, в раздражении, выговаривать слова слишком отчетливо: раздражало его то, что перебивают и не дают говорить. - Должно заставить Синод и Сенат объявить временное правление с властью неограниченною...

- Неограниченною, самодержавною? - опять вставил тихонько Муравьев.

- Да, если угодно, самодержавною...

- А самодержец кто?

Пестель не ответил как будто не услышал.

- Предварительно же надо, чтобы царствующая фамилия не существовала, - кончил он.

- Вот именно, об этом мы и спрашиваем, - подхватил Трубецкой, - каковы по сему намерения Южного Общества?

- Ответ ясен, - проговорил Пестель и еще больше нахмурился.

- Вы разумеете?

- Разумею, если непременно нужно выговорить, цареубийство.

- Государя императора?

- Не одного государя..."

"Говорил так спокойно, как будто доказывал, что сумма углов в треугольнике равна двум прямым; но в этом спокойствии, в бескровных словах о крови было что-то противоестественное.

Когда Пестель умолк, все невольно потупились и затаили дыхание. Наступила такая тишина, что слышно было как нагоревшие свечи потрескивают и сверчок за печкой поет уютную песенку. Тихая, душная тяжесть навалилась на всех.

- Не говоря об ужасе, каковой убийства сии произвести должны и сколь будут убийцы гнусны народу, - начал Трубецкой, как будто с усилием преодолевая молчание, - позволительно спросить, готова ли Россия к новому вещей порядку?

- Чем более продолжится порядок старый, тем менее готовы будем к новому. Между злом и добром, рабством и вольностью не может быть середины. А если мы не решили и этого, то о чем же говорить? - возразил Пестель, пожимая плечами.

Трубецкой хотел еще что-то сказать.

- Позвольте, господин председатель, изложить мысли мои по порядку, - перебил его Пестель.

- Просим вас о том, господин полковник.

Так же как в разговоре с Рылеевым, начал он "с Немврода". В речах его, всегда заранее обдуманных, была геометрия - ход мыслей от общего к частному.

- Происшествия 1812, 13, 14, и 15 годов, равно как предшествовавших и последовавших времен, показали столько престолов низверженных, столько царств уничтоженных, столько переворотов совершенных, что все сии происшествия ознакомили умы с революциями, с возможностями и удобностями совершать оные. К тому же имеет каждый век свой признак отличительный. Нынешний ознаменован мыслями революционными: от одного конца Европы до другого видно везде одно и то же, от Португалии до России, не исключая Англии и Турции, сих двух противоположностей, дух преобразования заставляет всюду умы клокотать...

5
{"b":"53415","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Одна маленькая вещь
Победи депрессию прежде, чем она победит тебя
Гимнастика будущего
Восемнадцать с плюсом
Стать Джоанной Морриган
НЛП для счастливой любви. 11 техник, которые помогут влюбить, соблазнить, женить кого угодно
Содержать меня не надо, или Мужчинам со мной непросто
Под знаком Близнецов. Дикий горный тимьян. Карусель
Ведьма по распределению