A
A
1
2
3
...
110
111
112
...
124

— Задержите их! — закричал Бамбош. — Они сдадут нас, как только доберутся до первого попавшегося поселения.

На арабов кинулись и связали так крепко, что те и шевельнуться не могли.

Опомнившись от первого потрясения, каторжники постепенно смирились со свершившимся фактом. Будучи людьми не слишком щепетильными, они считали, что цель оправдывает средства. Один из них цинично подытожил ситуацию:

— Набили брюхо, вот и ладно — мертвые должны служить живым.

Но Вуарон никак не мог угомониться. Выйдя из первого оцепенения, он впал в настоящую ярость.

— Ах, ты убил моего бедного товарища, да еще и хвастаешься этим! Я тебя сейчас порешу, грязный каторжник!

Он кинулся на Филиппа и врезал ему прямо по лбу окровавленной бедренной костью.

— Ко мне, Мартен! — завопил тот. — На помощь! Меня убивают!

— Кто посмел тронуть моего Малыша?! — взревел Геркулес, вскакивая на ноги и хватаясь за саблю. Глазам его открылась следующая картина: Филипп едва держался на ногах, а Вуарон, пытаясь проломить парню голову своим зловещим трофеем, лупил его с таким звуком, как будто колотил по бутылочной тыкве.

Зарычав, как разъяренный зверь, великан ударил саблей по затылку Вуарона с такой силой, что почти снес тому голову, перерубив позвоночник почти на уровне плеч. Кровь рекой хлынула к ногам Филиппа, который шатался, оглушенный. Мартен склонился над Вуароном и, нанося по бесчувственному телу колющие и режущие удары, выкрикивал:

— Вот тебе, вот тебе, подлец! Вздумал бить моего Малыша! Так получай же еще!

Все остальные окружили их и в страхе не смели вмешаться, понимая, впрочем, что любое вмешательство бесполезно. А Филипп, этот подонок-гермафродит, наблюдал омерзительную сцену и подстрекал:

— Давай, давай, Мартен! Смелей, мой толстячок! Врежь ему, врежь как следует!

— Довольно! — приказал Бамбош голосом, в котором звенели металлические нотки.

— А-а? Что? — заворчал Геркулес. — Я что, не имею права отомстить за своего Малыша?

— Тебе не кажется, что уже хватит?

— Тысяча чертей! Я кашу из него сделаю!

— А я тебе запрещаю!

— Хотел бы я посмотреть! Кроме того, почему?

— Потому что ты портишь мясо, а мы все будем рады добавке к провианту по дороге на Спорную территорию, в страну свободы.

— Здесь ты прав, — согласился гигант, нехотя опуская саблю.

При этих словах по кучке беглецов пробежал шумок одобрения, такой магической силой обладало для них само слово «свобода», заставляя позабыть даже об ужасах, коим они стали свидетелями.

— Так вот, — продолжал Бамбош, — разделай-ка ты нам эту тушу, ты ведь был мясником. Каждый из нас возьмет на спину по куску, а затем — в путь!

— Да, да! — загалдели все разом. — Вот это правильно! В путь-дорогу! Теперь у нас и харч есть! Мы спасены!

— Еще нет! — раздался суровый голос, и одновременно раздвинулись кусты, плотной стеной окружающие поляну.

— Тысяча чертей, жандармы! — завопил Бамбош и заскрипел зубами. — Спасайся кто может!

Два жандарма и бригадир держали на мушке обезумевшую от страха кучку беглецов.

— Шаг в сторону — стреляю! — предупредил бригадир непререкаемым тоном.

Но никто и шевельнуться не смел, потому что у всех душа ушла в пятки. К тому же эти людишки — вообще народ трусоватый. Даже Король Каторги не осмелился поглядеть в лицо смерти. Уничтоженный, он превратился в заурядного прохвоста, тушующегося перед властью по причине хотя бы одного ее морального превосходства.

— А ты, черномазый, подойди и действуй, как приказано!

Кусты еще раз раздвинулись, и появился, таща порядочный моток веревок, негр Ромул, сбежавший от бандитов.

Повинуясь командиру, один из жандармов с необычайной злостью стал вязать руки за спиной дрожащих, покорных, не способных и слова вымолвить беглых каторжников. Правда, остальные двое жандармов продолжали держать всю группу под прицелом, так что любая попытка к сопротивлению означала бы смерть на месте.

Построив их в затылок друг другу, жандарм для верности связал каторжников и между собой. Затем он встал во главе колонны, за ним немедленно пристроился Ромул, второй жандарм пошел сбоку, а бригадир замыкал шествие. Они направились в сторону деревни Кав, где находилась жандармерия, к которой и была приписана данная поисковая группа.

Так закончился для бандитов сладкий сон о свободе…

ГЛАВА 21

Леон Ришар и Боско шли лесом следом за собакой, уверенные в том, что действительно напали на след похитителя графини де Мондье.

Умное животное, как бы осознавая, какой услуги ждут от его чутья, бежало медленно, иногда принюхиваясь и время от времени покусывая веточку, как ищейка. К тому же запахи Крумана были так ярко выражены — от него воняло не то козлом, не то кайманом, — что их мог бы учуять и пес с менее тонким нюхом.

Вообще, от негров исходит такой сильный затхлый запах, что иногда трудно находиться в близком соседстве с ними.

Справедливости ради, следует отметить, что негры со своей стороны считают, что мы, белые, неумеренно остро пахнем свежей рыбой.

Двое мужчин следовали по пятам за собакой, бежавшей, несмотря на рану, довольно быстро. Однако рвение заметно превышало ее силы. Пес опять и опять останавливался, отдыхал, зализывая бок, из которого продолжала сочиться кровь, жалобно поскуливал.

Время торопило. Во что бы то ни стало надо было двигаться вперед, и два друга содрогались при мысли о том, в каких руках находится несчастная молодая женщина.

Боско ласково ободрял пса:

— Пошли, Атос, пошли… Идем, моя хорошая собака. Ищи, Атос, ищи…

Он ласково чесал ее за ушами, похлопывал, и славный пес, радостно повиляв хвостом, вновь устремлялся вперед. Тем не менее силы у собаки иссякали на глазах. Их поводырь останавливался все чаще, скулил все жалобнее.

— О Господи, — бормотал Боско, — злой рок преследует нас… Мы не успеем…

— Мужайся! — свистящим шепотом отвечал Леон Ришар. — Мужайся, дружище. Наверняка мы уже где-то близко.

Со слезами на глазах Боско брал собаку на руки, приговаривал какие-то ласковые слова, звал ее по имени, целовал, как человека, и настойчиво повторял свою команду:

— Ищи, Атос, ищи! Ищи, моя хорошая псина!

Атос вставал, прихрамывал, снова падал, как бы говоря: «Я больше не могу!»

Как хотел бы Боско влить в него свои силы, свою жизнь, свою кровь…

Они сделали пятнадцатиминутную остановку, чтобы дать собаке немного прийти в себя, и, с тоской глядя на нее, оба думали, что, быть может, она уже больше не сможет подняться.

И действительно, когда они снова решили тронуться в путь, животное, в предсмертном оцепенении, осталось лежать, жалобно подвывая.

Рыдания вырвались из груди Боско. Леон, воздев руки, грозил небесам кулаками.

— Пойдем, — сказал он, — мы не можем здесь оставаться, будем искать сами…

И они пошли в темноте, наугад, через густой кустарник, к счастью, вскоре начавший редеть.

Боско становился на четвереньки, стлался по земле, пытаясь учуять сильный запах негра. В другое время это могло бы показаться смешным, но при данных обстоятельствах выглядело трогательным.

Леон думал о том, что время идет и каждая минута навсегда уносит надежду на спасение жизни и чести жены его друга.

Так шли они наобум, нимало не заботясь о том, что в любой момент могут наступить на змею или свалиться в какую-нибудь колдобину.

Тем не менее, выбравшись на открытое место, они смогли убедиться по звездам, что не сильно отклонились от первоначально взятого направления. Глаза их привыкли к темноте, и следопыты увидели, что находятся на заброшенной вырубке, по которой двигаться было значительно легче.

Да, безусловно, идти теперь можно было быстрее, но в том ли направлении они двигались?

— Боже милостивый! — вдруг вскричал Боско.

— Что такое?

— Мне кажется… Нет, я не ошибаюсь… Да посмотри же сам!

— Свет!

— Да, что-то трепещет, как мотылек над огнем, нос места не двигается.

111
{"b":"5343","o":1}