ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

И если даже пока это была лишь нежная привязанность, замешенная на уважении, доверии, благодарности, то вскоре она должна была перерасти, если уже не переросла, в настоящую любовь.

Застенчиво, боясь оскорбить любимую, не смея поднять на нее глаз, Людовик обратился к ней с вопросом:

— А вы, Мария, сможете ли вы когда-нибудь полюбить меня?..

— В настоящее время, — серьезно отвечала ему девушка, — я сама себе не принадлежу.

— О, что вы такое говорите! — не понял он.

— Пока не найден мой племянник, пока мы оплакиваем нашего малыша, которого я не сумела уберечь…

— Вы несправедливо обвиняете себя! В том нет вашей вины!

— Я поклялась защитить его ценой своей жизни. Однако я жива… Вот почему, придя в себя, я дала зарок. Я поклялась принадлежать лишь тому, кто найдет крошку Жана и доставит тем самым неописуемую радость моей сестре. В этот день я скажу спасителю: «Вот вам моя рука. До конца дней своих я принадлежу вам».

— Этим человеком буду я!

Разговор, имевший такое большое влияние на дальнейшую жизнь молодых людей, был прерван приходом князя и профессора Перрье.

Последний осмотрел Марию и заявил, что она сможет выдержать очную ставку со своим убийцей.

— Мария, дитя мое, готовы ли вы перенести это испытание? — обратился к ней доктор.

— Не только готова, но и настаиваю на том, чтобы встреча состоялась как можно скорей! — ответила мужественная девушка.

— Что ж, тогда завтра следователь доставит злодея сюда.

Действительно, назавтра, в два часа пополудни, три автомобиля въехали во двор особняка на авеню Ош, куда ранее никого не впускали. В первой машине находился комиссар полиции Бергассу и два полицейских агента. Во второй — обвиняемый и трое конвойных. В третьей приехали следователь Фрино и секретарь суда.

Профессор Перрье и князь Березов предстали перед следователем. Врач и судейский чиновник обменялись рукопожатием.

— Из дружбы к вам, — шепнул Фрино на ухо доктору, — я согласился на все. Однако эта очная ставка не даст желаемого эффекта.

— Как знать… — ответил доктор.

— Получить таким образом признание? Да это случается лишь в романах, друг мой!

— Ну что ж, поглядим.

Комиссар, ведомый князем, возглавил эту странную процессию, которую замыкал секретарь суда.

В комнате Марии у постели дежурил Людовик Монтиньи — ему было поручено следить за тем, не вызовет ли эмоциональное напряжение упадка сил.

Из всех углов на новоприбывших с любопытством глазели слуги.

Фанни, гувернантка, притворившись больной, заняла свой пост, прильнув к закрытой на засов двери.

Они уже подходили к комнате Марии, как вдруг произошел неожиданный и никакими инструкциями не предусмотренный эпизод, который мог бы оправдать надежды, возлагаемые профессором Перрье на очную ставку.

Жермена находилась в своих апартаментах и, невзирая на то, что твердо решила не вмешиваться, повинуясь непреодолимому побуждению, вдруг вскочила и бросилась навстречу преступнику.

Ее всегда ласковые глаза пылали страшным гневом, сердце колотилось, нервы были напряжены при мысли, что перед ней находится похититель Жана, убийца сестры, даже будучи пойманным, продолжающий издеваться над ней.

Бледная, трагическая, грозная, она предстала перед ним и голосом, от которого всех присутствующих пробрал озноб, возопила:

— Дитя мое! Отдайте мне мое дитя!

Арестованный хищно оскалился, как будто вопль обезумевшей от горя матери доставил ему странное удовольствие.

Он пожал плечами и прохрипел:

— Ничего не знаю… И не скажу…

— Не скажете?! — Княгиня больше не владела собой, крик ее был страшен. — Да вы — чудовище! Страшилище, в котором нет ничего человеческого! Вы казните меня? За что? Хотите золота? Вам его дадут. Вы станете богаты. Но ребенок, ребенок, верните мне ребенка! Вам не причинят вреда, вас отпустят, помилуют… Я прошу вас, я, мать!

При виде такого взрыва отчаяния под взглядом Жермены преступник съежился.

Капли пота выступили у него на лице, дрожь пробегала по телу.

Казалось, его действительно проняло.

Он шаг за шагом отступал, как перед внушающим ужас привидением, и, наконец, окруженный полицейскими, юркнул в настежь распахнутые двери комнаты Марии.

Заметив, что он взволнован, а может быть и растроган, Жермена удвоила натиск. Она, не замечая ни мужа, ни доктора, ни конвойных, никого вокруг, вплотную приблизилась к злодею, в чьих глазах читалось что-то вроде смятения.

— Пощадите это крошечное существо! Оно никому не сделало зла, вы не можете его ненавидеть! — В голосе Жермены теперь слышалась мольба.

Глухое рыдание вырвалось у нее из груди, сухие глаза увлажнились.

Все присутствующие затаили дыхание, всех проняла дрожь, даже следователя, несмотря на двадцатипятилетний стаж, охватил трепет.

Бандит тоже не остался глух, сопротивление его ослабело, две тяжелых слезы выкатились из его глаз и потекли по щекам.

Окружающие затаили дыхание, они надеялись: вот сейчас он вымолвит слово, сделает признание, которое разом прекратит томительную неизвестность.

Каждый думал про себя: «Сейчас он заговорит!»

И действительно, он, униженный и несчастный, открыл было рот…

Но тут взгляд его упал на Марию, уже несколько минут рассматривавшую его со все растущим изумлением.

Их глаза встретились. Отринув последние сомнения, девушка закричала:

— Да это же не он! О Господи, Господи, ты слышишь, Жермена, это вовсе не тот человек, который выкрал Жана и пытался убить меня!

ГЛАВА 14

Светские прожигатели жизни эпохи конца Империи[51], дожившие до нашего времени, должны помнить красивую девушку, известную под странным прозвищем Глазастая Моль и пользовавшуюся довольно широкой популярностью.

Она блистала на спортивных празднествах, бывших некогда куда в большей моде, чем сейчас, принимала участие в нескольких шоу с раздеванием и мурлыкала резковатым голоском куплеты и опереточные арии.

Однако золотые деньки быстро миновали. Замешанная в скандальное дело о шантаже в компании самых низкопробных сутенеров, Глазастая Моль получила десять лет тюремного заключения. Выйдя из тюрьмы, изможденная, всеми забытая, она оказалась в страшной нужде.

Во времена своего расцвета красотка прибегала к услугам отвратительной матроны[52], занимавшейся мерзким ремеслом «поставщицы ангелов».

Она щедро платила этой женщине, носившей имя Бабетта и кличку Смерть Младенцам.

Последняя сохранила к ней благодарность и оказывала помощь, служа интимной посредницей между Молью и торопливыми господинчиками, не желавшими тратить время на любовные ухаживания.

Когда Глазастая Моль отбыла свой срок, ей минуло тридцать пять лет. Красота ее увяла, моральные устои были более чем сомнительны, она созрела для преступления.

Это обычный результат нашей системы наказания правонарушителей, делающей хороших людей плохими, а плохих — еще хуже.

Глазастую Моль приняли в бандитскую шайку под предводительством самозваного графа Мондье, обиравшую в течение многих лет парижскую знать.

Легально она занималась торговлей женским платьем, а на самом деле была ловкой скупщицей краденого и, кроме того, служила главарю банды отличной наводчицей.

Увядшая красотка снова узнала и взлеты и падения и вынуждена была возобновить контакты с «поставщицей ангелов», ставшей, под именем мамаши Башю, содержательницей притона в городишке Эрбле[53] на Сене.

Две кумушки жили в добром согласии, хотя злые языки и утверждали, что Глазастая Моль путалась с Лишамором, мужем матушки Башю.

С Бамбошем Моль познакомилась, когда он был еще совсем ребенком — супруги-пьяницы заботливо выхаживали его, намереваясь воспитать бандита высокой пробы.

вернуться

51

Здесь имеется в виду так называемая Вторая империя, время правления Наполеона III (1852 — 1870).

вернуться

52

Матрона — замужняя свободнорожденная женщина в Древнем Риме, обычно — в почтенном возрасте и примерного поведения.

вернуться

53

Эрбле — городок на правом берегу Сены, к северо-западу от Парижа.

22
{"b":"5343","o":1}