ЛитМир - Электронная Библиотека

– Вам показалось, – шепнула она, – впрочем, давайте проверим: выйдем из храма.

На улице Мария Николаевна всей грудью вдохнула. Грек, раздувая ноздри, покосился на вздымающуюся грудь, обтянутую тонкой тканью, косые многозначительные взгляды будоражили девушку. Мещанин из церкви за ними не последовал, не было видно и неприметного господина, увязавшегося за Мурой от ее дома.

– Я еще не посетил достопримечательности столицы, – сказал коммерсант, – мне хотелось бы, чтобы их мне показали вы. Допустим, собрание древностей в Эрмитаже. Не откажите гостю, восхищенному вами...

– Логичней, чтобы Эрмитаж вам показал Платон Симеонович Глинский, он там служит. Хотите, познакомлю?

– Нет, увольте. Предпочту осмотреть мумии в более приятном обществе, в вашем, например.

Продолжить беседу им помешал пожилой посыльный в темно-малиновой фуражке: он нерешительно приблизился и, выяснив, что перед ним именно Мария Николаевна Муромцева, передал порученный ему пакет.

Мура присела в тени огромной липы на скамью и вскрыла конверт. Послание было от Софрона Ильича Бричкина. Оно содержало всего две фразы: прочитав их, девушка закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Господин Ханопулос опустился на колени, отвел Мурины ручки от ее лица и стал их целовать.

– Дорогая Мария Николаевна! Кто посмел огорчить вас? Успокойтесь, утешьтесь. Могу ли я вам помочь?

– Я не поеду с вами, Эрос Орестович, в Эрмитаж... не могу... – всхлипнула Мура. – Сегодня ночью погиб мой кот!

Господин Ханопулос отпрянул.

– В моей конторе, – утирая последние слезы, подтвердила Мура.

– Квартире? – переспросил девушку грек.

– Да, да, – спохватилась она. Эрос Ханопулос помог Муре подняться и заглянул в заплаканные глаза.

– Беда невелика, – ласково сказал он. – Котов в мире превеликое множество. Поручите прислуге принести мне кошачий труп. Я все улажу. Вы будете мной довольны. Я хорошо отношусь к котам. Мне не нравится, когда их топят или вешают. Они достойны более высокой участи. Мой предок Каноп, кормчий Менелая, похоронен в Египте. А в Египте коты считаются священными существами...

– Мы это проходили. – Мура желала, чтобы еще сто лет прекрасный грек был так близко, чтобы еще сто лет длились утешительные ласковые речи. – Я назвала его Рамзесом.

Чудесное имя, – согласился коммерсант. – Гораздо лучше, чем Василий. Не сделать ли из него чучело?

– Чучело? Нет! Ни за что! Пусть будут похороны.

– Отлично, отлично. Это еще проще. Успокоились? Вот и хорошо, вот и хорошо. Теперь мы сможем обсудить наши планы относительно Эрмитажа.

– А за вами не следят?

Соглядатаи не появлялись. Мура встретилась взором с оливковым сиянием благородного красавца. Ей казалось, что между ними идет бессловесный, волнующий диалог о чем-то важном...

– Раскаиваюсь, что напрасно вас встревожил. Но нет ничего удивительного: такая красавица может иметь жениха и опасного для меня соперника.

Невыразимо польщенная Мура опустила плечи.

– Вернемся в храм, – попросила она смущенно, – сейчас будет вынос тела. На кладбище я не поеду.

– Чудесно, чудесно, – ворковал грек, следуя за Мурой и как бы нечаянно касаясь ее плеча. – Мы с вами чудесно проведем время.

Отпевание давно окончилось. Уже вынесли дубовый, обшитый бархатом гроб и установили на колесницу с зажженными лампадами. Белый парчовый балдахин катафалка свидетельствовал, что купец Студенцов не поскупился: похороны проходили по высшему разряду, отец простил непутевого сына. Одетые во все белое «горюны» с нарядными фонарями-факелами деловито сновали, занимая свои места. Понурый купец одиноко стоял на ступенях храма в сюртуке, казавшимся слишком просторным на сгорбившихся плечах. Двое дюжих молодцов выволокли под руки из храма его обезножевшую, без кровинки в лице супругу.

Глядя на убитых горем родителей, Мария Николаевна с раскаянием осознала несопоставимость смертей единственного сына и кота-бродяги: ей стало совестно за свои слезы. Сияние летнего дня усугубляло трагичность события.

Провожающие в последний путь Степана рассаживались по экипажам: ближайшая и дальняя родня, представители купеческого и банкирского Петербурга, разномастная публика, которая при жизни покойного участвовала с ним в разгуле и греховных похождениях. Кто-то собирался следовать на кладбище, а кто-то поскорее уехать и забыть тягостное прощание.

– Жаль, что Густав не соизволил прийти, – услышала Мура за спиной знакомый голос.

Мура не успела ответить, ее внимание привлек хромой нищий. Грязный изможденный мужичок протрусил по направлению к экипажу, в который усаживался господин Магнус, остановился, снял засаленный драный картуз и с низким поклоном протянул к господину Магнусу руку...

– Господин Оттон лишил себя прекрасного зрелища, – сказал со смешком позади Муры господин Фрахтенберг, – апофеоза корыстолюбия и лицемерия.

Мура повернула голову, и в тот же миг земля под ее ногами качнулась, она ощутила сильный толчок в грудь, чудовищный грохот и многоголосый крик едва не разодрал барабанные перепонки.

Мгновение странной тишины сменилось воплями, стонами, ржанием испуганных лошадей. Сквозь дымное облако Мура увидела жуткую картину: кровавые клочья на обломках развороченного экипажа, там, где только что восседал Магнус, истекающего кровью извозчика под лошадиными копытами, отброшенного взрывом нищего с жутким красным месивом вместо головы.

Глава 20

После изнурительно короткого сна на служебном диване, после ранних бесед с Терновым, Глинским и портье гостиницы «Гигиена» Карл Иванович Вирхов чувствовал себя не в своей тарелке. Струя ледяной воды, под которой он долго держал макушку, ничего не исправила. Меж тяжеленных булыжников, перекатывающихся в его черепной коробке, проскользнула мысль о Наполеоне. «Наполеон я или тварь дрожащая?» – в сознании зазвучали странные слова. Неужели так чувствовал себя по утрам великий корсиканец? Тогда ничего удивительного, что безумец отправился в Египет и потащил за собой армию ученых мужей. Завоевывал зачем-то страну пирамид, выкапывал из песка мумии, подвергал артиллерийскому обстрелу сфинкса. А все потому, что спал по три часа в сутки. И не две ночи как он, Вирхов, а всю жизнь! Короткий сон – верный путь к безумию. «Вот как рождаются идеи о мировом господстве, – думал Вирхов, – из-за вечного недосыпа».

– Карл Иваныч, господин следователь, – сочувственный взгляд Поликарпа Христофоровича вернул Вирхова к действительности, – не изволите ли чашку горячего кофию?

– Давай, братец, давай, и не одну, пока я совсем не сошел с ума, – согласился Вирхов, с трудом припоминая свои вчерашние похождения. – Боюсь, сегодня нас навестит господин Лейкин, а что я ему скажу?

Письмоводитель поставил перед Вирховым кружку с дымящимся кофе.

– Не извольте тревожиться, сегодня наш воздухоплаватель отбывает в Екатеринбург. По приглашению местного общества полетов. В газете прописано.

– Слава Богу, гора с плеч долой. – Вирхов припал к кружке с горячим кофе. – Судьба дает нам передышку. Но не вечную. Вернется же господин Лейкин. Напомните мне, голубчик, перед тем, как заснуть, успел я дать вам поручения для сыскных агентов о наружном наблюдении?

– Успели, Карл Иваныч, успели, – успокоил начальника верный письмоводитель. – Я всех отправил куда следует. Даже в гостиницу «Гигиена».

– А туда зачем?

– Как же, господин следователь! А заявление портье о подозрительных махинациях постояльца.

– Господина Ханопулоса? – Вирхов припомнил визитера. – Вы, батенька, напрасно поспешили. Подумаешь, подозрительная просьба – затопить печь!

– Но Карл Иваныч! В конце июня! На улице такая жара!

– Южному человеку может показаться холодно. А господин Ханопулос – грек, и грек крымский, не приспособлен к нашему климату. Наблюдение надо снять. Тем более коммерсант и сам жертва нападения.

Вирхов чувствовал себя виноватым, ибо все-таки не дал хода делу об ограблении коммерсанта, прибежавшего за помощью к нему.

31
{"b":"53463","o":1}