ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Кант: принципы, идеи, судьба
Преодоление
Все мы родом из родительского дома
Шантарам
Технарь: Позывной «Технарь». Крот. Бессмертный палач императора (сборник)
Не прощаюсь
Дети-одуванчики и дети-орхидеи
Большая и грязная любовь
Изгои
A
A

- И я тоже.

- Ладно, ребята! Завтра спросим... про Гриньшу-то. Все это говорилось на берегу. Лодку отнесло так далеко, что едва можно было разглядеть. Домой все-таки надо идти. Ох, что-то будет?..

ДОМА

У всех нас матери не спали.

Встретили "горяченько", но вовсе не так, как мы ждали. Отцов у нас с Петькой не оказалось дома. По первым же словам мы поняли, где они.

Матери даже не спросили, как бывало раньше, когда мы опаздывали: "что долго? где шатался? куда носило?", а сразу перешли к приговорам:

- Я тебе покажу, как за большими гоняться! Будешь еще у меня? будешь? будешь?

- Больших угнали, а ты куда полез? Тебя кто спросил? кто спросил? кто спросил?

- Стражники наряжали? наряжали тебя? наряжали?

- Будешь помнить? будешь помнить? будешь помнить? Вопросы, по обычаю тех далеких дней, подкреплялись у кого вицей, у кого - голиком, у кого отцовским поясом. Мы с Петькой орали на совесть и отвечали на все вопросы, как надо, а терпеливый Колюшка только пыхтел и посапывал. За это ему еще попало.

- Наказанье мое! Будешь ты мне отвечать? Будешь? будешь? Слышь, вон Егорко кричит - будет помнить, а ты будешь? А, будешь? Смотри у меня!

После расправы я сейчас же забрался на сеновал, где у меня была летняя постель.

Петька со своим старшим братом Гриньшей тоже спали летом на сеновале. Постройки близко сходились. У нас был проделан лаз, и мы по двум горбинам легко перебирались с одного сеновала на другой. На этот раз Петька перелез ко мне и зашептал:

- Гриньша тут. Спит он. Потише говори, как бы не услышал. Про Вершинки-то сказал?

- Нет. А ты?

- Тоже нет. Тебя чем?

- Голиком каким-то. Нисколь не больно. А тебя?

- Тятиным поясом. В ладонь он шириной-то. Шумит, а по телу не слышно. Гляди-ка у меня что! - И Петька сунул что-то к самому моему носу.

По острому запаху я сразу узнал, что это ржаной хлеб, но все-таки ощупал руками.

- Этот - большой-то - мне Афимша дала, а маленький - Таютка. Она с мамонькой в сенцах спит. Как я заревел, она пробудилась, соскочила с кошомки, подала мне этот кусок: "На-ка, Петенька!", а сама сейчас же плюхнулась и уснула. Мамонька рассмеялась: "Ах ты, потаковщица!" Ну, а я вырвался да деру. Под сараем Афимша мне и подала эту ломотину. Ишь, оцарапнула - это так точно!.. Еще, может, покормят. Не спят у нас. Ну, не покормят - мы этот, Таюткин-то, съедим, а большой тому оставим. Ладно?

Мне стало завидно. Ловко Петьке! У него четыре сестры. Таютка вовсе маленькая, а тоже кусочек припасла. А меня и не покормит никто.

Но вот и у нас во дворе зашаркали по земле башмаками. Петька толкнул меня в бок:

- Твоя бабушка вышла!

Смешной Петька! Будто я сам не знаю. Шарканье башмаков затихло у дверей в погребицу. Скрипнула дверка. Минуты две было тихо, потом послышался голос:

- Егорушко! Беги-ко, дитенок!

Да, бабушку тоже неплохо иметь! Петька шепчет:

- Ты еще попроси! Не наелся, скажи. А сам не ешь! Почамкай только. Она не увидит.

Быстро спускаюсь с сеновала и подбегаю к погребице. Бабушка нащупывает одной рукой мою голову, а другой подает большой ломоть хлеба.

- Поешь-ко, дитятко! Проголодался, поди? Шуточно ли дело - с одним кусочком целый день. Да не поворачивай кусок-то. Так ешь!

По совету Петьки я начинаю усиленно чавкать, будто ем, и в то же время спрашиваю:

- Ты, бабушка, видела мою рыбу то?

- Видела, видела... Хорошая рыбка. Завтра ушку сварим.

- Окуня-то видела... большого? Еле его выволок. С фунт, поди, будет. Будет, по-твоему?

- Кто знает... Хорошая рыбка... Как у доброго рыболова.

- Чебак там еще... Видела?

- Ну, как не видела... Все оглядела. Пособник ведь ты у меня! - И бабушка поглаживает меня по голове. Я все время усердно чавкаю, потом говорю:

- Бабушка, я не наелся.

- Съел уж? Вот до чего проголодался! А мать-то и не подумает накормить! Сейчас я, сейчас... сметанкой намажу... Ешь на здоровье.

В это время хлопнула дверь избы, и мама звонко крикнула:

- Ты, рыболовная хворь! Иди-ко! Сейчас чтоб у меня!

Голос был строгий. Надо идти, а куда кусок, который я держал за спиной! Тут оставить - Лютра схамкает. В карман такой не влезет... Как быть? Сунул за пазуху - сметана потекла! Тоже бабушка! Всегда она так!

На столе оказались горячая картошка с бараниной, творожный каравай и крынка молока. Но приправа была горькая - мама плакала. Лучше бы она десять раз меня голиком, чем так-то. И я тоже разревелся.

- Не будешь больше?

- Не буду, мамонька! Вот хоть что... не буду. Засветло домой... всегда...

- Ну ладно, ладно... Хватит! Поешь вот. Один ведь ты у меня.

После этого я уж мог есть без помехи. На душе светло и весело, как после грозы. Но ведь надо еще тому запасти. Об этом я не забыл, да и забыть не мог: струйки сметаны с бабушкина ломтя стекали на живот и холодили. Было щекотно, но я все время поеживался и крепко сжимал ноги, чтобы не протекло. Как тут забудешь!

Припрятать что-нибудь, однако, было трудно. Мама стояла тут же, около стола, и смотрела на мою быструю работу. Бабушка тоже пришла в избу и сидела недалеко.

По счастью, в окно стукнули. Это Колюшкина мать зачем-то вызывала мою.

Тут уж надо было успеть.

Я ухватил два ломтя хлеба и сунул их за пазуху, а чтобы не отдувалась рубашка, заправил их по бокам. Быстро выбросил из правого кармана все, что там было, и набил его картошкой с бараниной. С левым карманом было легче. Там лишь берестяная червянка. Вытащить ее, выгрести остатки червей, наполнить карманы рыхловатым, тепловатым караваем - дело одной минуты. Когда мама вернулась, я был сыт и чувствовал бы себя победителем, если бы не проклятая сметана. Она уже ползла по ногам, и я боялся, что закаплет из левой штанины.

- Зачем Яковлевна-то приходила?

- Молока крынку унесла, Колюшку покормить. Ушка говорит, оставлена была, да кошка добылась. Ну, а больше и нет ничего. Картошка да хлеб, а накормить тоже охота рыболова-то своего.

- Как ведь! Всякому охота своего дитенка в сыте да в тепле держать... Трудное у Яковлевны дело. Пятеро, все мал мала меньше, а сам вовсе старик. Того и гляди, рассчитают либо в караул переведут... На что только другой раз женился!

- Подымет Яковлевна-то. Опоясками да вожжами все-таки зарабатывает.

29
{"b":"53535","o":1}