ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Его.

- По перу видать, - и старик погладил Мишу. Ваня Волокитин отнесся к моему новому знакомству крайне враждебно и отказался дать книжку, которую накануне обещал:

- Раз ты с таким дружить стал, не дам.

- Чем тебе он помешал?

- Не знаешь, что городчики с гимназистами всегда дерутся?

- Так ведь то на улице, а тут дома.

- Понимаешь ты! Я с тобой теперь в город ходить не стану!

- Больно мне нужно! Один дорогу знаю.

- С городчиками дружишь, то и не боишься. Скажу вот вашим! Они тебе покажут!

- Сунься! Светлых пуговок не останется! Ябеда! С крыши скакать не умеешь!

- А книжек от меня больше никогда не получишь!

- Стал я плакать о всяком барахле! У Никиты Савельича книжек-то! Все комнаты забиты!

- Есть, да не такие, - поддразнил Ваня и ушел. На этом наши отношения и оборвались. Мне было. жаль, что не могу больше брать у него книжки для чтения. Книгами Никиты Савельича я напрасно хвалился, так как знал, что они "скучные". Софья Викентьевна своих книг мне не давала, говорила, что мне рано такие читать, а волокитинские казались мне интересными. Все же я тогда нечаянно дал верную оценку, назвав их барахлом. Это и было книжное барахло уголовные романы. Авторов их не помню, верней, не замечал, но названия остались в памяти: "Кровавое болото", "Кошачий глаз" и прочее в таком же роде.(ага, сюда же в масть -"бешенство чокнутого" и "черную кошку". О , плодовитые производители! А Бажов-то за четверть века едва 3 книжки написал, бедняга ... - реплика сканировщика. )

Раз Софья Викентьевна увидела у меня такую книжку и велела немедленно отнести Волокитиным, запретив вперед "читать такую гадость". После этого она даже достала мне "Робинзон Крузо". Конечно, "Робинзон Крузо" был куда интереснее тех книжек, но его хватило не надолго, а дальше опять пошли волокитинские книжки, с той разницей, что читал их теперь тайком от Софьи Викентьевны. Тем более, что делать это было легко, так как она сама была, по словам Парасковьюшки, "великая читальница". Во время частых поездок Никиты Савельича проводила все время за чтением романов, которые он иногда называл "французским пряником из печатной бумаги".

Отношение самой Софьи Викентьевны к Мише было не совсем приветливое. Увидев как-то его в нашем дворе, она спросила Парасковьюшку:

- Это еще что за вихрастый у нас появился?

Парасковьюшка сказала то же, что говорила в первый раз после посещения Мишей нашего двора. Это, видимо, успокоило, но разрешение было условным:

- Шалун, наверно. Лучше бы его не пускать. Зато я у Еремеевых был принят всеми дружелюбно. Чтоб лишний час пробыть у них, я прекратил шатания по городу. Стал ходить теперь в училище и обратно "степью" и "через Амур".

"Амуром" тогда назывался участок южнее нынешней водонапорной башни. Здесь в маленьких домишках по линии Московской улицы были "беспатентные харчевни" и "необъявленные пристанища", как утверждала полиция. На вопрос, почему это место называлось "Амуром", дедушка Миши Гаврило Фадеич объяснил:

- Бывает, что нужда загонит человека на дальнюю реку Амур, и редко кто домой воротится. Этих тоже нужда загнала в такое место, с которого обратную дорогу не скоро найдешь. Вот и вышел "Амур", только без воды.

Впоследствии я слыхал другое объяснение этого названия - от амурных будто бы похождений в этом конце города - но это, на мой взгляд, неверно. Притоны, вероятно, и тут были, но чаще там просто окраинная беднота за копейки пускала на ночлег, а иногда и кормила людей, пришедших в город в поисках работы, или тех, кто не успел "укорениться" настолько, чтобы снять себе комнату в более спокойном месте.

"Амур" считался опасным местом. Внешне он таким и казался. Здесь, ближе к "степи", толкалось немало "потерянного народу", который на угрозы тюрьмой отвечал:

- По соседству живем, нам не страшно.

Для десятилетнего мальчугана с книжками проход здесь все-таки был вполне безопасен. От мальчишек можно было встать под защиту любого "дяденьки, который так рыкнет, что отскочишь". Гораздо опаснее было пересекать по диагонали "богову землю" - "степь", разделявшую город и ВерхИсетский завод. Тут могли "наподдавать" мальчуганы других школ. Приходилось применять военную хитрость - прятать книжки. Я так и делал. Выйдя на линию Московской улицы, забивал книги на спину за пояс, а в платок, в котором носил хлеб "на перекуску", как говорила Парасковьюшка, набирал камней и шел дальше, беспечно помахивая узелком. Убивались два зайца: и школьной видимости не было и дополнительный запас метательного материала имелся под рукой. Маскировке мешала пухлая хрестоматия, по которой обычно "задавали на дом" выучить наизусть какое-нибудь стихотворение. Чтоб избавиться от лишнего груза, я стал заучивать заданное в последнюю перемену, а книжку оставлял у сиделки училищной больнички.

Эта старуха была "хоть не из нашей улицы", то есть раньше была мне неизвестна, но "из нашего завода". Ребята любили старуху, так как она многим "сноровляла по больничному делу", и в первые же дни учения сказали ей, что приехал "из нашего завода". Старуха разыскала меня в толпе ребят на училищном дворе и принялась расспрашивать: чей, из которой улицы? Припомнила, что с "Дуняткой (моей бабушкой) в девчонках по суседству жила и тоже чуть не попала на старый завод по девьему набору". Повздыхала, поохала: "Как годы-то бегут!" Подумала вслух: "Неузнано дело. Может, лучше бы обернулось, коли тогда в девий набор попала, чем эдак-то без семейственности по городу болтаться!" В заключение наставительно сказала:

- Гляди, учись хорошенько, чтоб нашим заводским покору не было, будто сысертские толку не имеют.

Некоторые из ребят, слышавшие этот разговор, склонны были подразнить меня: "Сиделка ему родня!" - но я не понял насмешки и простодушно объяснил:

- Не родня, а через две улицы от нас жила и с моей бабушкой подружка. Слышал, зовет ее Дуняткой, а она такая же старая.

Сам я охотно признал бабушку Катерину Григорьевну близким человеком и попросил, нельзя ли оставлять у нее книжку. Старуха, однако, не склонна была к "зряшним поблажкам", поэтому каждый раз спрашивала:

52
{"b":"53535","o":1}