ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Помню, как сейчас, весенний мартовский денек, когда во дворе мастерских "Компаса" ко мне подбежал Федя и, запыхавшись, волнуясь, проговорил:

- Алексей Николаевич, мы едем!

- Куда?

- В Петроград. На штурм Кронштадта.

- С чего ты взял?

- Пойдемте. К нам приехал комиссар бронесил республики. Он ищет вас.

- Ну... А почему ты вздумал о Кронштадте?

- Потому что он спросил, пройдут ли аэросани по такому снегу до Петрограда. И я сразу догадался.

- До Петрограда?

В Москве стояла оттепель. Глубокий еще снег всюду осел. На корпусах аэросаней, облупленных и поцарапанных, которые без моторов и пропеллеров находились тут, во дворе, под навесом, ожидая ремонта, блестела влага. Опилки, грудами лежавшие у циркульной пилы, отволгли, потемнели. Небо было сплошь затянуто низкой, ровной облачностью. В таких днях есть своя прелесть. Я люблю этот запах талого снега, весны. Но как отправиться по такой оттепели в пробег до Петрограда? А что, если по пути, на Валдайской возвышенности, на ее грядах, уже вовсе сошел снег?

Федя нетерпеливо ждал, что я скажу. Он был уже не тем пятнадцатилетним парнишкой в огромных, не по ноге, солдатских бутсах, в стеганной на вате, тоже великоватой для него буденовке, каким в нашей "Тысяче и одной ночи" впервые появился перед вами. Носик, конечно, был по-прежнему коротковат, что, однако, не мешало нашему юному... Федя, не буду! Клянусь, о сердечных тайнах не скажу ни слова! Можно продолжать? На ногах, как и тогда, были обмотки, черные армейские обмотки, но уже новые, не те. Если не ошибаюсь, Федю немного обмундировали на курсах всевобуча всеобщего военного обучения, куда он одно время ходил по вечерам вместе с группой молодежи "Компаса" и, кстати сказать, отличился там как пулеметчик. Ботинки, кепка, гимнастерка - все на нем было ладно пригнано. Он и теперь выбежал во двор в этой защитного цвета гимнастерке, слинявшей в стирках, выбежал прямо с работы, не застегнув ворота. Разговаривая со мной, он зачерпнул пятерней снегу и сырых опилок и, по свойственной ему привычке к чистоте, стал оттирать замасленные руки. Я смотрел, как с его рук падал сразу потемневший мокрый снег.

- По такому снегу? - сказал я. - Боюсь, что не пробьемся.

- Как же так, Алексей Николаевич?

- Попытаться можно.

- Пойдемте же! - воскликнул Федя. - Пойдемте к комиссару.

Но комиссар уже сам появился во дворе, уже шел к нам. Я поспешил ему навстречу.

25

Знаете, кто это был? Родионов. Дмитрий Иванович Родионов, которого впоследствии все мы знали как командующего авиацией, начальника Военно-Воздушных Сил страны. Тогда, в 1921 году, он был политическим комиссаром бронесил республики.

В тот день я его увидел впервые. Помню, еще издали что-то поразило меня в этом человеке. Что же именно? Попробую дать себе отчет. Лицо? Да, пожалуй, и лицо - чисто выбритое, с каким-то особым выражением собранности, сдержанности в складе губ, покрытое ровным красноватым загаром. Лишь позже я узнал, что он провел зиму под солнцем Средней Азии и, будучи членом Революционного военного совета Туркестанского фронта, воевал там с басмачами. На вид ему было приблизительно лет тридцать. Впрочем, еще до того, как я разглядел в подробностях лицо, внимание привлек весь его облик, удивительная прямизна стана, в чем, однако, не чувствовалось никакой нарочитости или напряжения, четкость походки и такая же четкость, строгость воинской формы. Звезда ярко выделялась на его буденовке. На груди, на серой шинели, стянутой в талии ремнем, проходили наискось, с одного борта на другой, три широких темных галуна, которые служили и застежками. Помните ли вы такую форму? Вы можете ее увидеть на некоторых известных портретах Михаила Васильевича Фрунзе, который тоже носил подобную шинель с косыми галунами. Всем своим видом приехавший к нам комиссар, казалось, подчеркивал: воинский долг есть воинский долг, дисциплина есть дисциплина.

Рядом с ним шли два-три работника наших мастерских.

- Здравствуйте, - сказал он, обращаясь ко мне. - Вы товарищ Бережков?

- Да, я.

Он достал из внутреннего кармана шинели бумажник, вынул небольшую твердую книжечку - удостоверение - и протянул мне. В развороте книжечки я увидел заверенную, как полагается, круглой печатью фотографию, на которой он выглядел еще моложе, и впервые прочел его фамилию. Упомяну еще одну подробность. В бумажнике, который он держал раскрытым, я заметил какой-то красный билет и невольно разобрал строку жирного шрифта: "Решающий голос". В тот момент я ни о чем не догадался и только в дальнейшем, пожалуй, уже под Кронштадтом, где встретился с Родионовым снова, сообразил, что видел у него билет делегата X съезда партии, происходившего тогда в Москве.

Возвращая удостоверение, я сказал:

- Слушаю вас, товарищ Родионов.

Без всяких введений он приступил к делу:

- Сколько у вас в данный момент аэросаней?

- На ходу?

- Да. Нуте-с...

- Немного, товарищ Родионов. Всего шесть или семь.

- Почему "или"?

- Потому что "на ходу" - это весьма условное понятие, товарищ Родионов. И восемнадцать штук в ремонте.

- Так... До Питера пройдете по такому снегу?

- Сомневаюсь... Можно попытаться. Но на любой обнажившейся гряде, на любой плешине застрянем.

- В таком случае... Суть вот в чем, товарищ Бережков. В Питере у нас есть колонна аэросаней. Но они потрепаны и частью повреждены. Кроме того, они легко опрокидываются на морском льду. Нужны, следовательно, механики, знающие толк в этих машинах, и очень искусные водители. Найдутся ли у вас такие?

- Конечно, товарищ Родионов. Скажу без ложной скромности, что и я сам...

- ...искусные механики-водители, - перебил он, - которые смогли бы быстро отремонтировать сани и повести их в бой? Нуте-с?

В его речи появлялось время от времени это словечко "нуте-с", которому он придавал самые разные оттенки. Признаться, я предполагал было сообщить о некоторых своих достоинствах, о том, что имею основание считать себя всероссийским чемпионом по аэросаням, но вместо этого, в ответ на вопросительное подстегивающее "нуте-с", коротко проговорил:

- Понятно, товарищ Родионов... Смогу.

Он воспринял это так же сдержанно, как вел весь разговор. Казалось, никакого другого ответа он от меня и но ждал.

- Так. И надобно еще человек десять. Выдержанных, смелых, искусных в этом деле.

Выдержанных... Я покосился на секретаря нашей партячейки Авдошина, который вышел во двор вместе с Родионовым. По профессии ткач, не попавший в армию из-за возраста и, кажется, из-за болезни, высокий, сутулый, с острыми лопатками, обрисовывающимися под пальто, с желтоватым исхудалым лицом, Авдошин был к нам послан с какой-то остановившейся московской ткацкой фабрики и работал в "Компасе" уже приблизительно полгода. Совсем недавно он имел со мной крупный разговор, резко упрекнул за оторванность от общественных организаций, назвал "политически невыдержанным". Что-то он скажет сейчас? Может быть, ввернет что-нибудь такое, от чего меня бросит в жар...

- И побольше коммунистов, комсомольцев, - продолжал Родионов.

Недоля, стоявший возле нас, начал переминаться с ноги на ногу. Он покраснел, явно хотел что-то воскликнуть и лишь в силу дисциплинированности и природной деликатности не решился прервать наш разговор.

Авдошин вынул карандаш и потрепанный блокнот.

- Бережков, - произнес он, - помоги прикинуть список... Как ты думаешь, кто еще вызовется сам?

Родионов сказал:

- Да, давайте-ка сейчас наметим список. Выезжать надо сегодня вечером. И пусть товарищи успеют побывать дома, проведут часок с семьей. Возглавлять группу будет...

Он посмотрел на меня и неожиданно спросил:

- Вы знаете их лозунги?

- Чьи?

- Кронштадтцев. Вам ясен смысл восстания?

Признаюсь, я почувствовал, что краснею, и чуть не ляпнул, что некогда было в эти дни прочесть газету. Черт их знает, что у них за лозунги. Как будто "долой коммунистов" и "вольная торговля" или что-то в этом роде. В оттенках контрреволюции я не разбирался, раз навсегда уяснив одно: где контрреволюция - там иностранная рука.

39
{"b":"53600","o":1}