ЛитМир - Электронная Библиотека

– Определите меня на работу в парижское отделение, – сказала она. – Сделайте это сегодня же. А лучше – прямо сейчас. Если вы этого не сделаете, я немедленно возвращаюсь в Палм-Бич и всю свою оставшуюся жизнь положу на то, чтобы выставить вас перед Верноном в самом невыгодном свете.

Секунду-другую Стивен Каттинг молча сидел в кресле. Он пытался подыскать достойный ответ, и рот его, как у рыбы, то открывался, то закрывался. Но он понимал, что придется сделать так, как сказала Лайза. Риск был слишком велик. Кто знает, какова ее власть над этим идиотом Верноном Блэссом?

Он снял трубку стоявшего на боковом столике телефонного аппарата. Высоким, срывающимся голосом он прокричал в трубку:

– Соедините меня с Мишелем Дюпре в Париже! Лайза улыбнулась. Она наконец начинала усваивать, как добиваться своего. Это было замечательно.

Глава 15

Париж

Мишель лежал абсолютно неподвижно, глаза его были плотно закрыты, ноги сжаты и пассивно вытянуты на уже горячей и влажной простыне. Лишь в глубине себя Лайза ощущала тот его орган, в котором была жизнь. Крепкий и твердый, он касался стен темницы, в которую Лайза его заключила, пробовал их на крепость, искал слабые места, двигался вдоль гладкой, скользкой поверхности. Так было. И все это делала она, и она же этим наслаждалась, эгоистичная и все же щедрая в том, что касалось наслаждения, которое она одновременно и давала, и получала. Восхитительные эмоции взмывали вверх в ее сознании. Откуда же исходили они? Разумеется, не только из вполне очевидного места. По обе стороны бедер распростертого любовника ноги Лайзы вжимались в достаточно жесткий матрас, и мышцы стонали от удовольствия, с напряжением поднимая и опуская всю тяжесть ее тела на непреклонного противника. Мускульная боль для Лайзы, нехватка кислорода в «сгорающих» тканях были таким же источником наслаждения, неотделимым от удовольствия, которое приносил вторгшийся в нее чужестранец.

Внизу под ней изображавший мертвый сон Мишель Дюпре впитывал физическую радость, которая заливала его волной. И хотя он ничего не видел, воображение рисовало ему картину блаженства ясно и отчетливо. Его обоняние было настроено на чудесные ароматы безудержной страсти. Он позволил любовнице оседлать его, брать его, обладать им. Своим твердым плоским животом он мог чувствовать идеальной формы ягодицы, периодически надавливавшие на него, ощущать весь дивный пыл, который был подлинным свидетельством той страсти, которую питала к нему Лайза, и сердце его замирало, когда он мысленно созерцал предмет своего поклонения. Лайза. Его Лайза. Богиня, которая через какие-то минуты совершит вместе с ним путешествие к вратам рая, содрогаясь от неподдельного экстаза. Сколько же раз еще он будет такое испытывать? Сколько еще раз?

Сверху над ним Лайза полностью растворилась в восторге. Но восхитительность страсти была вовсе не единственным из того, что она искала и обрела. Здесь, теперь она была свободна от той беспокойной тоски, которая определяла и формировала ее существование. Это был момент гордого забвения, оазис рвущего на части сердце наслаждения среди пустыни ее ссылки, среди зыбучих песков боли и страданий, где она помнила этот мир и брошенного ею крошечного, беспомощного младенца. Как будто с тем, чтобы стереть возникающие в памяти и тревожащие душу видения Палм-Бич, и маленького Скотта, она усилила темп, словно беспощадная наездница, совершенно не щадящая скакуна, на котором так легко скакала.

Лайза почувствовала приближение начала. Внутри нее чужеродное тело само говорило о своих потребностях, о своих самых серьезных намерениях и взывало к ее милости, требуя освободить его от этой восхитительной пытки.

Когда это началось, Лайза замерла. Именно так она приучила себя принимать наслаждение: покорно и спокойно, ни одного движения, которое отвлекало бы от благоговения перед силой вливающейся жизни. Назад пути нет. Оргазм живет уже сам по себе. Он уже начался. Ничто не может остановить его продвижение к своему пику и возвышенному окончанию. Маховик раскручивался, а двое любовников были теперь только зрителями, покинувшими свои тела и растворенными в небытии.

Они лишь наблюдали, как колесница счастья неслась вперед к скалам полного самоотречения.

Тяжело дыша, Лайза откинула голову. Ее охватывало знакомое и в то же время всегда такое неожиданное чувство. Вот оно вошло в нее, тихое и одновременно зловещее. Мягким шепотом оно еле слышно бормотало о надвигающейся буре. Единение их было таким хрупким. Поспешный поцелуй неопытных влюбленных, неосторожное прикосновение, опасное в своем своенравном легкомыслии. Одно резкое движение – и единение будет потеряно, а драгоценное мгновение разрушится и превратится в пародию из понапрасну затраченных чувств и не доведенной до логического конца любви. Но Лайза удержалась на этом ненадежном гребне, и была вознаграждена ослепительным чувственным трепетом, вспышками молний, которые возвещали приближение бури. Она любила этот многообещающий трепет, возникающий уже у самых ворот рая, и ее мышцы начали судорожно Сокращаться в такт дрожи обладателя того дара, что ей. вот-вот будет преподнесен.

В отчаянном предупреждающем вскрике Мишеля не было необходимости – этот ничего не значивший звук, рожденный порывами страсти, говорил лишь о том, что ее телу было и так хорошо известно. Первое подношение любви омыло ее разгоряченное тело и вошло в ее сознание. Оно пришло снизу, но было воспринято наверху. Влажное и насыщенное, теплое и плодородное, успокаивающее и одновременно возбуждающее – сладостная частица мужественности.

Теперь, когда катализатор врывался в нее, Лайза оставила попытки контролировать себя. Теперь настал ее черед. Врата рая были распахнуты. Сдерживаемые чувства вылетели на волю. Ниже и ниже спускалась она, расслабляя мышцы, падая вперед, пуская ревущий, вздымающийся механизм в самую свою сердцевину. Протяжный и тоскливый, мучительный вопль эхом разнесся по небольшой комнате. Лайза закричала от счастья, взмыв до заоблачных высот, заметалась, судорожно вцепляясь пальцами в измятые простыни и раскачивая головой в красноречивом признании охватившей ее огромной радости.

Потом наступила и долгие минуты тянулась звенящая тишина. Лишь мысленно любовники перекликались, переживая вновь в памяти восхождение на заоблачную вершину и спуск в лежащую по другую сторону горы долину. Устало прильнув к Мишелю, упершись плечом ему в грудь и все еще обнимая любовника ногами, Лайза первая нарушила молчание.

– Я буду скучать по тебе, Мишель.

– Ты твердо решила ехать?

– Да, ты же знаешь.

– Но в Лондоне так холодно и сыро. И люди сырые и холодные. Тебе будет плохо там без меня.

Когда она повернулась и посмотрела на него, француз попытался изобразить слабую улыбку. Но несколько запоздало.

Она действительно будет скучать без него. Еще вернее то, что он будет скучать по ней. Мишель Дюпре. Сорок два года, все присущее французам обаяние и крепкое тело, которое умело отвлечь от обуревавших ее мыслей. Потерпевшей поражение и оказавшейся в полном одиночестве в аэропорту «Шарль де Голль», выброшенной за порог страны, где она родилась, Лайзе был очень нужен кто-то вроде Мишеля Дюпре, и она не могла не быть ему благодарна. Конечно же, он влюбился в нее, еще когда запихивал ее дорожную сумку на заднее сиденье своего видавшего лучшие времена «ситроена».

А потом, за обедом в кафе «Липп» на бульваре Сен-Жермен, он уже начал планировать их будущее. Лайза посмеивалась над ним тогда. Над его очаровательной самоуверенностью, над ребячливостью, временами проглядывавшей в этом взрослом мужчине, над его непомерным романтизмом. В течение нескольких быстро пролетевших недель она пыталась сопротивляться, но сказались волшебство Парижа, потребность в лекарстве от разрывавшей ее ностальгии, а также жгущее и пульсирующее внутри, ноющее и болезненное желание отомстить. Теперь они были любовниками, но Лайза не любила его и подозревала, что Мишелю это известно.

71
{"b":"5362","o":1}