ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– А что за единоборства? Карате?

– Нет. Не помню… Что-то вьетнамское. Тут мне совсем житья не стало. «Колобок, а мы сегодня новый прием изучили. Сейчас тебе покажу». Тренировался на мне, так сказать. А потом с ним вдруг что-то произошло. Он как-то очень быстро повзрослел. Сразу. Перестал задираться, демонстрировать свою силу. Словно осознал что-то важное для себя. Я думаю, что на него повлиял его тренер.

«Колобок, Колобок, мы тебя съедим!»

Он даже не думал убегать. Разве убежишь? Ромка Севрюнов по прозвищу Севрюга, старше любого из мальчишек во дворе года на три, стоял посреди тротуара, руки в карманах широченных штанов, длинные спутанные волосы падают на прыщавый лоб.

– Сейчас спросит: «Ну, чего вы пристаете?» – ухмыльнулся он и мигнул своему адъютанту Сашке Лисицину из девятой квартиры. Тот понятливо хихикнул, обошел Игорька сзади и чувствительно пнул под коленку. Коленка была голой, мама, как на грех, с утра обрядила его в дурацкие голубые шортики с помочами. Он и без того бы упал, ноги были ватными от страха и обреченности. Маленький и одинокий перед двумя беспощадными врагами, он изо всех сил пытался не зареветь в полный голос. И очки-предатели все время норовили сползти с мокрого носа…

– Ну чего вы, – в самом деле прошептал он. – Я же вам ничего не сделал.

– Ромка, он нам ничего не делал! – радостно завопил адъютант Сашка. – Даже не бил со вчерашнего дня! Правда?

– Ага. У меня вон и синяк стал проходить. Колобок, ты видишь мой синяк?

– Что вы, – выдавил из себя Игорек, понимая, что дальше будет хуже. – Какой синяк?

– Не видит! – объявил приговор Ромка. – Это, наверно, потому, что очки слабоваты. А давай меняться! Ты мне – очки (скрюченные пальцы метнулись вперед, и очки с Игорева носа переместились в чужой карман), я тебе – подзатыльник (бац!). Если мало, могу даже два (бац-бац!).

– Не надо, – слабо всхлипнул Игорек. – Ну пожалуйста!

– Как не надо? – удивился Ромка. – А чего же ты хочешь?

– Только скажи, – хихикнул Сашка. – Вмиг нарисуем. Рожу, например, начистим. Правда, Ром?

– А твою-то рожу удобнее будет чистить.

Игорек вдруг увидел рядом с собой Сережку Туровского.

– Почему? – наивно спросил Сашка-адъютант.

– А она шире. – И Сергей коротко, как-то незаметно со стороны врезал Лисицйну в острый подбородок. Тот, резко дернув головой, опрокинулся на землю и затих.

– Ну прям кино! – восхитился Игорек, ещё не смея верить в свое спасение. Сергей очень недобро посмотрел на Севрюгу, и тот будто съежился под этим взглядом.

– Офонарел, да? – очень неуверенно сказал Ромка. – На людей бросаешься. Вот как щас дам!

– Давай, – спокойно ответил Серега. – Я не против. Ты и я, один на один. Никто не помешает. Игорек отдохнет пока, ага?

– Ага, – радостно проговорил Игорек.

– Ну так как? – И Сергей сделал шаг вперед.

И Ромка, грозный страшный Ромка-Севрюга, попятился и вдруг заорал истошным голосом:

– Ма-а-ма!!! Чего они ко мне лезут!

Вспоминая, Игорь Иванович улыбнулся.

– Мать этого Ромки, злющая крикливая баба (продавщицей работала в гастрономе), тут же побежала жаловаться Сережкиным родителям. Смех! Севрюга, красный как рак, упирается, а она его за руку за собой тащит. В качестве вещественного доказательства.

– И что, здорово влетело? – спросил Козаков. – Мой батя мне бы всыпал по первое число.

– Нет, Сергею повезло с родителями. Разобрались что к чему, не стали наказывать. Они ему верили: Сережка никогда не врал. Помню, как-то раз он разбил мячом чужое окно. Никто ничего не видел, его даже не заподозрили. А он сам пришел и признался. Тут уж попало будь здоров! И чистосердечное признание срок не скостило. Я потом все допытывался: зачем сказал? Знаете, что он ответил? «Боюсь. Вдруг в следующий раз кто-то разобьет окно, а подумают на меня. Я скажу: я не разбивал, а мне ответят: прошлый раз ты тоже отказывался, а оказалось, что ты…»

Двойной подбородок Козакова колыхнулся.

– Это на что ты намекаешь? Чтобы я признался твоему следователю?

– В чем? – спокойно спросил Колесников.

– В том, что я не ночевал сегодня в своем номере.

Глава 9

ПРИДВОРНЫЕ

Узкое сводчатое окно башни было украшено снаружи сложным цветочным орнаментом. Господин Ти-Сонг Децен всматривался красными воспаленными глазами в ночь, в холодный мрак, навеянный вершинами гор. Масляный светильник за его спиной еле чадил, отбрасывая рыжие всполохи на древний манускрипт, раскрытый на столике индийской работы. Он бросил туда быстрый взгляд и тут же отвернулся. Ему почудилось, что высохшие страницы шевелятся…

Это был богато отделанный бонский Канджур, трактат о богах свастики, заканчивавшийся несколькими песнями о легендарном короле Гесере, полубоге-получеловеке… Трактат, которому Ти-Сонг истово поклонялся как старой закалки Бон-по, то есть адепт религии Бон, Черной веры. Когда-то, за два века до восхождения на трон короля Лангдармы, которому Ти-Сонг приходился младшим братом, Бон вошла в ранг государственной религии и её приверженцы поклонялись силам природы: богам Солнца, Луны, Четырех сторон света и Верховному Небесному Отцу Самантабхаре.

В монастыре Шаругон, в узком гранитном ущелье на берегу реки Чу-На-Кха, разводились громадные костры, и при их свете черные маги совершали свои обряды, апофеозом которых служили человеческие жертвоприношения. Обычно жертву, молодого юношу или девушку, не достигших трех дней до семнадцатилетия, клали на жертвенный алтарь в ту ночь, когда, по преданию, около девяти веков назад в центральной молельне возникло волшебное сведение и послушнику Кхеан-Кхару (Доброму сыну Кхару) был явлен лик Верховного Владыки Шенрапа. Владыка явился в длинном черно-оранжевом одеянии и высокой черной шапке, с тяжелым посохом и алмазными четками в руках. Грозно взглянув на перепуганного послушника, Владыка спросил, тверда ли его вера.

– Да, господин, – пролепетал тот, падая ниц.

После этого Шенрап разразился длинной речью, и Кхеан-Кхару в пароксизме религиозного восторга записал на стене собственной кровью все 150 постулатов знаменитого учения, которые были ему продиктованы. Потом Владыка обнял обессилевшего от потери крови послушника и объявил, что тот выполнил свое земное предначертание как первый среди людей, кому открылся полный текст учения Бон. Сойдя с ума, послушник покончил с собой, разрезав все вены на своем теле, до которых мог добраться… И с тех пор каждый год жертва на алтаре повторяет его участь.

Ти-Сонга из ночи в ночь мучил один и тот же кошмарный сон: люди в черных одеждах, без лиц, с темными провалами под капюшоном, кладут его на каменную плиту. По бокам ярко полыхают огни, и нельзя понять, что же это горит: факелы – не факелы, костры – не костры… Просто крошечные слепящие звезды, сошедшие на Землю. Высокая ступа, украшенная сверху рогами торного яка, плывет по воздуху к распятому Ти-Сонгу, и ему становится невыносимо страшно. Он знает, что сбывается древнее поверие: когда ступа, охраняющая вход в монастырь Шаругон, поднимется в воздух, небо падет на землю и зальет её жидким огнем…

А наверху, между рогов, будто на троне, восседает Лангдарма Третий, правитель огромной и богатой страны, сын умершего императора Гьона-Клу-Шивы от его старшей жены. Сам Ти-Сонг родился позже ровно на семь дней, его произвела на свет вторая жена старого правителя. Вечно второй – по рождению, по положению, по способностям, по доле родительской любви.

– Ты запретил человеческие жертвоприношения! – со слезами кричит Ти-Сонг, с ужасом косясь на тяжелый двуручный меч в руках монарха. Лангдарма не обращает на него внимания. Будто не слышит или не хочет слышать. И во сне Ти-Сонга прошибает холодный пот.

– Мне не нужен трон. Я откажусь от всего, уйду в монастырь до конца дней… Приму учение Будды. Только оставьте мне жизнь!

«Нет, – нашептывает неведомый голос. – Ты должен помнить, что тебе предначертано звездами. Ты будешь правителем, тебя наделят небывалой властью… И ты утвердишь наконец Черную веру на землях Тибета».

20
{"b":"5368","o":1}