ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В сорок лет с лишком всякий имеет обязанности. У меня, например, большая семья, пускай и не я в том повинен. - Он улыбнулся каким-то потаенным своим мыслям. - Впрочем, я писал Континентальному конгрессу, сказал он с задумчивостью, - но они предпочли фон Штойбена {Ф. В. фон Штойбен - генерал, участник Семилетней войны и Войны за независимость в Америке.}, превосходного, честнейшего фон Штойбена, однако ж болвана. За что им и было воздано. Я также писал Британскому военному ведомству, - продолжил он ровным голосом. - Позже я намерен и вам показать мой план кампании. Генерал Вашингтон в три недели оказался б с тем планом разбит".

Обескураженный, я не отводил от него глаз.

"Офицер, что не гнушаясь платит шиллинг с портретом короля, посылая врагу план разгрома союзника своей страны, - сказал я сурово, - прослыл бы у нас изменником".

"А что есть измена? - спросил он равнодушно. - Не точнее ли назвать ее амбицией без успеха? - Он проницательно посмотрел на меня. - Вы, верно, потрясены, генерал, - сказал он. - Сожалею. Но знакомо ль вам проклятие, голос его дрогнул. - Проклятие быть не у дел, когда должно быть - при деле? В пыльном гарнизоне сидя, лелеяли вы замыслы, способные и Цезаря с ума свести? Замыслы, которым не суждено было сбыться? Судьба молотка, лишенного гвоздей, - известна вам?"

"Да, - отозвался я невольно, ибо нечто в его словах понуждало к правдивости. - Все это мне знакомо".

"Тогда вам открыты бездны, неведомые христианину, - вздохнул он. - А ежели я изменник, что ж, наказание уже настигло меня. Мне дали бы бригадира, когда б не болезнь, следствие чрезмерных трудов, - не эта горячка, в которой пролежал я несколько недель. И вот я здесь, получаю половину жалованья, и не будет более войны на моем веку.

К тому же Сегюром {Сегюр Л. Ф. (1753-1830) - граф, участник Войны за независимость в Америке, позже посол в Санкт-Петербурге.} объявлено, что офицеры отныне должны быть дворяне в четвертом поколении. Что ж, пожелаем им выиграть следующую кампанию усилиями сих офицеров. Я тем временем пребываю наедине с пробками, картами и наследственным своим недугом. - Он улыбнулся и хлопнул себя по животу. - Моего отца он убил тридцати девяти лет. Со мною вышла заминка, но скоро придет и мой черед".

И верно, заметно стало, как огонь его глаз погас и щеки обвисли. Мы еще с минуту поболтали о предметах малозначащих, после чего я простился, задавая себе вопрос, не стоит ли прекратить сие знакомство. Безо всякого сомнения, характер он изъявляет незаурядный, но кое-какие его речи мне претят. Притягательная сила его очевидна, даже притом, что флер великого невезения скрывает от нас его истинный облик. Но почему же называю я его великим? Его тщеславие и впрямь велико, но какие надежды мог он связывать со своею карьерой? Выраженье его глаз, однако, нейдет из моей головы... Говоря по совести, он озадачил меня, породив твердое намеренье добраться до сути...

12 февраля 1789 г.

...Недавно я приобрел новейшие сведения касательно моего друга майора. Как я уже писал, я приготовился было прекратить знакомство, но назавтра он настолько был учтив при встрече со мной, что я не мог измыслить повода. С той поры я был избавлен от дальнейших изменнических откровений, хотя при обсуждении нами военного искусства сталкивался всякий раз с его несказанным высокомерием. Он даже сообщил мне на днях, что Фридрих Прусский, хотя и будучи сносным генералом, нуждался в совершенствовании своей тактики. В ответ я лишь рассмеялся и сменил тему разговора.

Временами мы играем в войну посредством пробок и карт. Всякий раз поддельное мое поражение производит в нем почти детский восторг... Невзирая на водолечение, недуг его, видимо, усугубляется, а рвение его к моему обществу живо трогает мою душу. Он человек большого ума и вместе с тем принужден был всю жизнь водить компанию с низшими. По временам это должно было лишать его терпения...

То и дело размышляю о том, какой жребий выпал бы ему на гражданском поприще. Он обнаруживает задатки актера, однако ж его рост и телосложение весьма несообразны трагическим ролям, а юмор комедианта ему недоступен.

Лучший для него путь, верно, был бы в служении католической церкви, где последний из рыбаков может рассчитывать на ключи от св. Петра...

Впрочем, видит бог, из него вышел бы скверный священник...

Но возвращаюсь к своему повествованию. Лишенный привычной его компании в течение нескольких дней, я зашел к нему однажды вечером осведомиться о причине. Дом его называется "Св. Елена" - здешняя жизнь полна святых имен. Я не слышал ссорящихся голосов до той поры, пока растрепанный лакей не провел меня в дом, когда поздно уж было б ретироваться. Сейчас же, прогрохотав по коридору, явился и приятель мой. Гнев и усталость отражались на бледном лице его.

При виде меня его выражение разительно переменилось.

"Ах, генерал Эсткорт! - вскричал он. - Что за удача! Я давно уж ожидал вашего визита, ибо желаю представить вас моей семье".

Он рассказывал мне прежде о двух неродных детях от первого брака мадам. Сознаюсь, я любопытствовал их увидеть. Но, как скоро открылось, тогда говорил он не о них.

"Итак, - сказал он, - мои сестры и братья имеют собраться здесь на семейный совет. Вы пришли точно вовремя!"

Он сжал мою руку, всем своим видом выражая злорадную детскую naivete {наивность (франц.).}. "Они не верят, что я вправду вожу знакомство с английским генералом, вот так удар для них! - шептал он, шагая вместе со мной по коридору. - Ах, какая досада, что вы в цивильном платье и без ордена! Впрочем, нельзя требовать слишком многого!"

Ну, дорогая моя сестра, что за сборище являла собой гостиная! Это была небольшая комната, неряшливо обставленная в сквернейшем французском вкусе. Там и сям громоздились безделушки мадам и сувениры Маврикия. Все сидели, как и принято у французов, за послеобеденным ромашковым чаем. Воистину неф св. Петра показался бы мал для этой команды! Здесь находилась старая мать семейства, прямая как аршин, с яркими глазами и горьким достоинством в лице, каковое нередко встречаем мы у итальянских крестьянок. Видно, все ее побаивались, кроме моего приятеля, изъявлявшего, однако, ей великую сыновнюю любезность, что немало говорило к его чести. Далее, присутствовали две сестры: одна толстая, смуглолицая и злобная, другая со следами былой красоты и знаками известной профессии в "роскошном" туалете и нарумяненных щеках. Упомяну еще мужа злобной сестры (Бюра или Дюра, владелец гостиницы, господин со скуластым, грубой красоты лицом и ухватками кавалерийского сержанта) и двух братьев моего героя, из коих один напоминает овцу, другой - лису, а оба вместе походили на моего приятеля.

44
{"b":"53785","o":1}