ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– С вашей-то головой, – откровенно льстила молодая женщина.

– И с моей, голуба душа, и с моей… Что было бы тем более обидно. Вот я и отошел от дел… Как бы отошел. Советы даю и теперь… Сам в банки не езжу, на правлениях время не теряю… Ко мне приезжают, я вбираю в себя информацию и моделирую ситуацию.

– И как?

– А вот так: получается…

– Это дает Вам деньги?

– Это как раз и дает мне ощущение власти. А деньги… Много ли их надо? Детей у меня нет. Сколько Бог мне отпустил, никому не ведомо. Нет, при самой богатой фантазии мне уже никогда не потратить всех денег, что я заработал к пятидесяти годам. Никогда… Обидно… Но факт. Только власть, власть… Ощущение могущества и…

– И?

– И полной своей неуязвимости.

– Ой ли? Неужели даже самый богатый человек может со 100-процентой гарантией обезопасить себя от ненависти конкурента, мести разоренного, зависти бедного?

– Хе-хе… Нет этого ничего… Вы понимаете? Нет. Нет завистников, – я никому не перебегаю дорожку. Нет мстящих – я давно не участвую в банковских операциях, никого, соответственно, не разоряю, не подвожу.

– А зависть? Если вы очень богаты, всегда найдется криминальная структура, руководителю которой, как там у них это называется, пахану, придет в голову мысль «наехать» на вас, ну, рэкет, требование денег в обмен на жизнь?

– Это невозможно.

– Почему?

– Нетрудно узнать, что деньги с моих зарубежных счетов нельзя снять без моего согласия: там (чтоб вас не заставлять скучать, скажу кратко) многослойная, система зашиты, – нужны отпечатки моих пальцев, ключик от сейфа есть у трех людей – моего нотариуса, банкиров и у меня; там идет проверка при попытке войти в банковское хранилище и по сетчатке глаза, и подпись проверяется компьютером на предмет подделки.

– Вас можно заставить самого отдать крупную сумму, пытки, наконец.

– Я уже сказал, – при любом заборе денег должны присутствовать три человека. Если мы все трое окажемся в хранилище одновременно, вряд ли мне будут страшны рэкетиры, – ведь это значит, что я на свободе и нахожусь в Бельгии, Швейцарии, Лихтенштейне.

– Ой, как сложно. Но можно, наверное, вас устранить и хакерскими методами вломиться в компьютерную сеть банков, в которых хранятся ваши деньги…

– Какие мы слова знаем…

– Время иное, иные люди…

– Мудро. Так вот, – «вломиться», как Вы выразились, невозможно. Систему создал, сконструировал и придумал я. Для хакеров может быть уязвим любой банк в мире. Кроме тех, в которых я храню деньги. Хе-хе.

– А если вы все же умрете… Ну, инфаркт например…

– Экая вы, милочка, кровожадная…

– И все же…

– Даже думать о таком не хочу. Я практически здоров. Да что там… Абсолютно здоров. Вчера делал плановую кардиограмму. Сердце как у 25-летнего. Я, видите ли, много времен уделяю своему здоровью. Чтобы потом не тратить время на свои болезни. Я плаваю, бегаю по утрам, тренажеры отбирают у меня ежедневно два часа дорогого времени.

– Дорогого? Но ведь вы вышли из всех правлений…

– Ах, наивное мое дитя, можно выйти из правления, но однажды войдя в этот чарующий мир очень больших денег, иначе как ногами вперед из него уже не уйдешь. Встречи с банкирами, то, что я называл моделированием ситуаций, просчет вариантов с учетом самых разных факторов, все это по прежнему занимает у меня массу времени. А кроме того, есть ещё хобби.

– Хобби? У вас? – засмеялась молодая женщина, демонстрируя безупречной формы белоснежные зубки и делая непроизвольные, казалось, движения плечами, при которых её груди – довольно большие при столь тонкой талии и длинных ногах, трепетно призывно заколыхались в метре от лица Феди-банкира, наклонившегося в тот момент к стоящему между ними столику, чтобы сделать глоток кофе из крохотной золотой чашечки.

– А что? Я не похож на человека, имеющего хобби? Такой сухарь?

– Я не это имела в виду. Такой рациональный…

– Именно потому, что я человек рациональный, хобби у меня необычное.

– Какое же?

– Я собираю не живопись, как большинство банкиров, и даже не драгоценные камни, а… католическую скульптуру… Изображения католических святых.

– Почему католических?

– Может быть, потому, что мать была полькой. Ее звали Ванда Стаховска.

– Ой, как интересно! И большая у Вас коллекция?

– Думаю, лучшая в Европе и Америке. А в Африке и в Азии никто это и не собирает. У меня даже есть уникальные вещи, которых нет ни у кого.

– Например? – кокетливо положила ногу на ногу дама.

– Например, у меня есть чудная «мадонна» работы Мартинеса Монтаньеса, слыхали про такого скульптора?

– К стыду своему, нет.

– Не страшно, – милостиво улыбнулся Федя, – его вообще мало знают, а у нас в России думаю, его имя известно вообще 2-3 специалистам. Но моя гордость – изумительная по мастерству и красоте работа «Петр Мученик» Хосе де Мора. Правда, у статуи утрачена кисть левой руки. Но в остальном у вещи ХVII века сохранность превосходная.

– Да вот, кстати, о вашей уязвимости. Можно ведь украсть ваши редкости?

– Какой-то у вас, милая дама, криминально настроенный ум… Почему непременно украсть? Почему вас волнуют такие уголовные сюжеты?

– Не правда… – обаятельно рассмеялась дама. – Меня волнуют чисто психологические сюжеты. Мне безумно интересно, раз уж меня свела судьба с вами в этом закрытом элитном клубе, и не известно, сведет ли ещё раз, вы, говорят, в отношениях с женщинами человек непредсказуемый и абсолютно независимый…

Федя довольно расхохотался. Ему нравился этот колкий разговор.

Он отхлебнул глоток кофе, сделал глубокую затяжку из коричневой сигареты, милостиво улыбнулся даме, которая все больше нравилась ему, хотя он и знал, что жен, дочерей банкиров в клубе «Голденринг» не бывает, – женщины здесь – это очень, очень дорогие проститутки.

– Мне безумно интересно, – продолжала женщина, снова переменив ногу так, что, как у Шэрон Стоун в «Основном инстинкте» стало видно, – под длинной юбкой с глубоким разрезом ничего нет, – чем живет такой человек, как вы…

– Духовные, милочка, исключительно духовные интересы…

– И все-таки… Вы уязвимы, ведь как бы хорошо ни охранялась коллекция, её можно выкрасть.

– И что дальше?

– Как бы ни было трудно вывезти такие крупные вещи из страны, это возможно. И можно их продать на аукционах на Западе.

– Это исключено.

– Почему?

– Они включены во все каталоги. Ни один аукционный дом не рискнет брать краденые вещи.

– Можно подделать документы на них.

– Тогда остаюсь я…

– Вас можно устранить…

– Опять Вы за свое… Как-то странно нацелились вы на мою гибель… А ведь мы с вами ещё и близки не были. Может быть, после проведенной со мной ночи вам уже не захочется меня убивать…

– Мне вообще не хочется вас убивать. Я, как вы сами выражаетесь, просто моделирую ситуацию.

– Нет, украсть мою коллекцию невозможно. Несколько систем защиты. Вывезти крупные скульптуры из страны – безумно сложно. И, наконец, их некуда деть там, на западе. Никто не решится их купить.

– Есть ведь некие коллекционеры, которые никому не показывают свои коллекции, не выпускают каталогов своих собраний, не публикуют слайды своих экспонатов. Как тут?

– Да… Такое возможно. Чисто теоретически. Но мне уже не интересен этот разговор. Давайте лучше поговорим о сонетах. Кого вы предпочитаете, Данте или Шекспира? Сонеты у обоих глубоки и безупречны.

– Я предпочитаю немецкого поэта конца XIX века Георга Шоймера. Все сонеты о любви, причем, судя по всему, к одной и той женщине. Ее звали, как и меня, Лаурой.

– Вы – Лариса?

– Да, я не корю вас, что мое имя вы спросили только сейчас. Да и то – не столько спросили вы, сколько его произнесла я…

– А так ли уж важны наши с вами имена. Что же касается любви к одной и той же женщине. То… Я, право, не обижайтесь за весь род женский, ещё не встречал женщины, достойной такой любви.

– Хотите – поспорим на все ваше состояние, что я стану для вас последней женщиной в Вашей жизни, – таинственно улыбнулась одними глазами очаровательная собеседница.

36
{"b":"538","o":1}