ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Н-не поеду… – заартачился Николай Николаевич.

Он вырывался из рук, цеплялся за столик Глафиры, порвал афишу, упирался двумя ногами в колеса, когда его сажали в машину, и, в конце концов, поехав неизвестно куда, барабанил кулаками по спинке кресла водителя, пока тот не пригрозил:

– Не бузи, папаша! Высажу!

– У Московского вокзала, пожалуйста! – попросил Николай Николаевич, вспомнив о командировке, и отключился.

II

Желание написать предисловие к энциклопедии от своего имени родилось у Пустовойтенко, когда Циркулев читал ему и Шляпину о знаменитостях с фамилиями на букву «П». Случилось это в какой-то день Масленицы. Семён Петрович, предвкушая блины и прочее к ним, пребывал в прекрасном расположении духа. После артиста Пуговкина он готовился услышать о себе и своих веретённых машинах, по которым частенько скучал. Но Циркулев, закончив о Михаиле Пуговкине, перекинул пачку соединённых скрепкой листов с биографиями лавроносцев (их он на таких чтениях пропускал) и перешел к другой известной личности, Николаю Ивановичу Путилову. Пустовойтенко, озадаченный тем, что его пропустили, слушал про знаменитого промышленника одним ухом и прогонял в уме алфавит.

Циркулев за почти полвека в фабричной газете никогда не читал слушателям своих статей и был польщён вниманием компаньонов. Читать им он начал с Павла (апостола), и пока шел до Пуговкина, его природный баритон поднимался всё выше, а на Путилове, как нарочно, возвысился, чуть ли не до дисканта, и задребезжал, подчеркнув возраст чтеца. Пустовойтенко этого не вынес.

– Погоди, Александр Фёдорович! Куда ты разогнался с его паровозами, рельсами, с каналом по дну «Маркизовой лужи» от Кронштадта до Петербурга? Да хоть протяни он его до Северного полюса! «С» в алфавите стоит раньше «Т»! Значит, Пустовойтенко впереди Путилова. Сначала прочти про меня!

Циркулев заглянул поверх массивных старомодных очков в глаза Семена Петровича и ответил:

– Сеня, о тебе писать в нашей Энциклопедии не этично.

Ответ рассмешил Шляпина. Он запрокинул голову на спинку дивана и долго смеялся, а когда успокоился, в комнате был слышен только храп любимого Пустовойтенковского кота.

Семён Петрович тихо произнёс:

– Чем же я перед задуманной мной энциклопедией провинился?

– Да, чем?! – Шляпин снова прыснул.

– Ничем! – ответил Циркулев.

– Тогда объясни, грамотей, простому работяге, – попросил Пустовойтенко, – почему тебе писать о нём в нашей газете было этично, а в энциклопедии нет?! Вон, и Коле это смешно. Может, мне, как всякому лавроносцу, внести две тысячи долларов на наш общий банковский счет?!

Нечаянно упомянув о банковском счёте, Семён Петрович густо покраснел, но не из-за того, что не имел общего с компаньонами банковского счёта. За этот счёт он принимал номер собственной сберкнижки. Регулярно снимаемые с неё деньги лавроносцев он честно хранил в тайнике в чемодане, как общие, но с каких-то пор у него появилась слабость – перед сном их пересчитывать, оттого-то он и покраснел. Шляпин, никогда не видевший его таким красным, поспешил с утешением.

– Семен Петрович! Не расстраивайтесь! Энциклопедия ведь ненастоящая!

Краска отхлынула от лица Пустовойтенко.

– Как не настоящая? А деньги ты получаешь за неё какие? – прошептал он. – Ненастоящие? Или ты думаешь, нашу энциклопедию не напечатают?

Страница о Путилове задрожала в руке Циркулева. И тут из кухни раздался и, словно стрела, вонзился компаньонам в уши пронзительный крик бывшей текстильщицы Нины Николаевны.

– «Компанёны!» Всё на столе!

– На-пе-ча-тают! – отчеканил Александр Фёдорович окрепшим голосом и, помолчав, добавил. – Эта энциклопедия – моя лебединая песня. Я спою её, благодаря тебе, Семён! Ты послан мне свыше!

Любитель порассуждать о высших мирах, и даже как бы устремлённый к ним своей вытянутой фигурой, он резко встал с дивана и объявил:

– Однако хочу вам компаньоны, заметить! До нас ни знаменитые французские энциклопедисты, ни великие Брокгауз с Эфроном, ни составители Больших и Малых Советских энциклопедий не писали в своих энциклопедиях о себе. Силы свыше не позволяли им это сделать. Но! – старый журналист назидательно поднял палец. – Издатели писали к ним «Предисловия».

– Скромность украшает человека! – прокомментировал Пустовойтенко неожиданное для себя замечание, развёл руками, громко хлопнул в ладоши и запел: «Маслена краснолицая! Краснобокая! Зиму гони! Весну приводи!»…

«Компанёны!» – снова крикнула Нина Николаевна.

Все направились на её призыв в пахнувшую жареными блинами кухню, и там Семён Петрович объявил, что напишет в энциклопедию «Предисловие»…

С тех пор Пустовойтенко жил в творческих муках. Однако «Предисловие» не было готово и в тот августовский день, когда Шляпин отправился в последнюю командировку.

Как только он, обиженный насмешками, ушел принять душ, Семен Петрович оставил предисловие и поспешил к окошку на кухне. Он ждал, когда Николай Николаевич появится на улице, чтобы окликнуть его, и представлял картинку: Николай Николаевич катит свой чемодан на колесиках по дорожке вдоль дома и слышит сверху: «Эй, математик!» – Смотрит на голос. – «Посчитай еще раз нули!» – крикнет ему Семён Петрович, засмеется и захлопнет окно.

Однако Шляпин из дома не выходил. Семён Петрович выглядывал на улицу, пока не вспомнил о компьютере, отлучился на полминуты выключить технику, снова к окну. Шляпин не появлялся. Желая выяснить, в чём дело, Семён Петрович поехал к нему на девятый этаж.

На звонок в квартиру ему не открыли, на вопрос: «Коля дома?!» – ответили: «Уехал в командировку».

Пустовойтенко вернулся домой в недоумении, встал у раскрытого окна. Нина Николаевна смотрела телевизор. Он крикнул ей:

– Нюся! Математик-то как в воду канул!

– Что? – не расслышала она.

– Как в воду канул, говорю, математик!

– Какой математик?

– «Какой, какой?» – передразнил её Семен Петрович. – Не знаешь математика?!

– Нет!

– Кто насчитал, что мы заработали всего четыреста тысяч долларов?!

– Тише! – Нина Николаевна бросилась к окну, оттолкнула от него супруга. – Чего кричишь на весь двор о таких деньжищах!

Семён Петрович хохотнул.

– Да какие это деньжищи?! Четыреста тысяч! Нюська! Это деньжищи?! Хха! – Он резко оборвал смех. – Я о чём тебе говорю? Коля пропал! От нас ушел, а из дома не вышел. Не испарился же человек?

Нина Николаевна хлопнула рамой окошка.

– Не хочу слушать о нём. У Миньковых твой математик! Лёшка из Турции вчера прилетел. Наверное, смотрит, что тот привёз. Опять что-нибудь купит. Поднимись к Лёшке или на трубку звони.

Трубку Шляпин не взял. И у соседа его не оказалось. Пустовойтенко вернулся домой ещё больше расстроенный. Позже и Нина Николаевна расстроилась, но по другой причине. Ночью она даже растолкала Семена Петровича.

– Проснись, Семён! У дома кто-то крадётся. Вот так, кричать в окошко про тысячи долларов. Да проснись ты! Не укокошили б нас из-за этой энциклопедии!

Семён Петрович сделал вид, что спит.

III

«Коля!» – услышал Шляпин, поднял тяжелые веки, увидел Семёна Петровича и отвернулся. Взгляд уткнулся в бетонную плиту противопожарного балкона.

По всем этажам дома шли такие балконы. Шляпин не понял, как здесь оказался.

– Почему ты не в командировке? – спросил Пустовойтенко.

– Сегодня поеду.

– А где твой чемодан?

– Елки-палки!

Николай Николаевич вскочил на ноги, отряхнул пыль с брюк, обхлопал себя по карманам, достал паспорт и неиспользованный билет.

– Документы на месте, Семен Петрович!

Черно-белым фейерверком вспыхнули в его памяти приключения вчерашнего вечера. Шляпин во всём сознался: ужинал в кафе возле Невского, был похищен какой-то женщиной, но виноват только объявившийся «ноль».

Ситуация с нолём выяснялась быстро и шумно, как все выяснения с Пустовойтенко. Шляпин даже одернул его:

3
{"b":"538056","o":1}