ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Правила. Как выйти замуж за Мужчину своей мечты
Такое запутанное дело. Когда конец близок
Выбор офицера
Кентийский принц
Воля к власти
Без грима. Избранное. Новое
Инстинкт Зла. Вершитель
Неправильная
Дед, любовь и расстройство психики
A
A

Откуда то у него появилась резвость. Наконец я поймал его. У него дрожала челюсть, он задыхался и повторял:

"Белые, белые, в двадцати шагах белые"!

Новое дело: шли к ним, пришли, и бежим от них! Оказалось, что он испугался того, что нас могут принять за красных и убить. Как бы то ни было, но мы были в зоне {61} белых. Если есть дозоры, значить где-нибудь недалеко должна быть деревня, и значит мы обошли красный фронт.

Я взял компас и пошел по прежнему направлению. И вот появились первые признаки жилья. Мы пересекли тропинку, - прошли сенокос, - наткнулись на забор, - прошли по пашне.

И увидели сначала крест с куполом, потом церковь и деревню.

Но стоп! Под ногами три трупа. - Красноармейцы.

"Верно в последнем бою" подумал я. Но к чему это? К хорошему или к плохому? Ладно. Вперед. А там разберем". И радостно и жутко было идти навстречу новой жизни. Вот по дороге мелькнули английские шинели. Иду на них. Усталость замерла...

Наконец встреча со своими солдатами. Это телефонисты 6-го Северного полка. Я объяснил им кто я, поцеловал их и просил отвести меня в штаб. Слава Богу! Я у своих!

В БЕЛОЙ АРMИИ.

Итак я у "своих". Я должен предупредить, что я совершенно не собираюсь говорить об общем положении в Северной области. Я рассказываю про свою жизнь. Поэтому и здесь, буду касаться только тех фактов и событий, которые имели то, или другое отношение ко мне. Переживал и чувствовал я их очень остро, т. к. в своей предыдущей жизни я жил верой в будущую Poccию и желанием принести ей посильную помощь.

Я уже говорил о том представлении, о той вере и надеждах на "зарубежный мир", которые у меня выносились в тяжелые северные ночи на "Разъезде 21-ой версты", в ветеринарном лазарете, дисциплинарной роте и других подобных им Советских учреждениях.

Я твердо верил в союзников. В их помощь, в их дальновидность, выдержку, такт, строгий и глубокий расчет и в несомненность их победы над большевизмом.

Я верил в силу, энергию, идейность, неподкупность, {62} чистоту новой, взявшей все хорошее, и отбросившей не нужные пережитки Старого - белой армии.

Я знал цену красной армии.

Для меня была совершенно недопустима мысль оконечной победе красных.

Там, в плену у красных, мне казалось, что у союзников, вместе с белой армией производятся какие то колоссальные маневры, строятся какие то грандиозные мировые планы для победы над большевизмом... Что идет какой то тонкий, математический расчет, (может быть, он ведется и по сейчас) который приведет к победе.

Вот с чем я шел к своим.

Я был уверен, что мой скромный план помощи общему делу будет не только принят, но и все от души пойдут ему навстречу. Так думал я, но на деле мне пришлось испытать много разочарований.

Тяжело вспоминать теперь то, что пришлось пережить у "своих".

Тюрьмы вспоминаются как то легче. Там враги, здесь "свои". Там борьба, здесь общее дело. Там я ждал удара, оборонялся, старался ответить... Здесь я выкладывал душу... И больно было, когда по ней били.

Я не буду говорить о приеме. К сожалению, как и следовало, я попал сразу в штаб отряда и получил "штабной" прием.

Слава вам, русские солдаты и рядовые строевые офицеры! В мире не было, нет, и не будет храбрее вас!

Слава вам, умевшим умирать, и с камнями в руках отбивать атаки!

Слава вам всем, шедшим на войну с винтовкой!

И пусть будет стыдно вам: - Наши штабы, верхи и руководители!

Не мы, а вы ответственны за все то, что случилось... Приятное воспоминание осталось у меня от первой ночи. Мне отвели квартиру с доктором. Ноги мои совершенно распухли, я очень устал и изголодался.

Мне принесли паек, который после той голодовки, которую я прошел, произвел на меня потрясающее впечатление. Консервы, белый хлеб, вино, сигареты...

{63} Краснощекие, здоровые, хорошо одетые солдаты. С такой армией можно воевать, - подумал я.

Я поел, выпил, разделся и, с самыми лучшими надеждами, лег спать.

Приятно и необычно было чувствовать себя в полной безопасности, с куском хлеба в будущем, и с сознанием, что ты у своих.

Это была лучшая ночь за мое пребывание на Архангельском фронте.

На следующий же день я, понемножку, начал разочаровываться.

Правда, первое время я на это не обращал внимания и утешал себя надеждами на будущее.

Начались эти разочарования и удары с того, что к моему плану организовать восстание в тылу у красных отнеслись, мягко выражаясь, равнодушно.

Мне это казалось совершенно непонятным. Приходит человек от противника и говорить, что противник хочет сдаться, но не может этого сделать и просить помощи. В ней ему отказывают или, во всяком случае, не помогают сразу и с охотой.

Второй удар, который я получил, мог быть очень больным, но в силу своей глупости, стал просто жалким и смешным.

Я почувствовал, что ко мне относятся с недоверием. Я большевицкий агент! Мне это не говорят, но следствие и допросы дают мне это чувствовать. Это на меня не действовало. Такой подход ко всем, переходящим из России, с моей точки зрения был не только правильным, но и обязательным.

Но грустно было, что здесь была не контрразведка, а какая то размазня, которая своими детскими, наивными приемами только портила дело.

Пришел человек от противника и, при правильной постановке дела еще до моего прихода в контрразведку, она уже должна была знать про меня все и, или принять и использовать меня полностью, или расстрелять, А им, видите ли, подозрительными показались мои шатания по тюрьмам!

С фронта я поехал прямо в Архангельск. И вот, что я там увидел.

{64} Союзники ушли...

Обь этом я знал уже, когда я шел сюда, но, признаться, не верил... Никакие сообщения красных газет на меня не действовали... Все они казались мне советской провокацией... И только теперь я в этом убедился.

Сильно поддержало меня заявление Ген. Миллера, сделанное им перед офицерами во время эвакуации союзников о том, что, чтобы не произошло, он оставит Северную область последним. (Ген. Миллер, см. Генерал Кутепов "Сборник статей", издание комитета имени генерала Кутепова, под пред. ген. Миллера; с фотограф., картами, Париж 1934; на стр. ldn-knigi)

У правительства Северной области не было денег. У буржуазии они были.

Мне казалось так ясно, как надо поступить, чтобы их достать. Надо хорошенько растолковать буржуазии, что вопрос борьбы с большевизмом это вопрос серьезный, что офицеры и солдаты отдают в этой борьбе свою жизнь, и предложить ей помочь им - отдать на это дело свои деньги. Не захотят? повесить трех-четырех, и деньги нашлись бы. Также, как они нашлись, когда большевики захватили область.

Дальше. В портах Архангельска и Мурманска были богатства: товары, принадлежащие частным лицам. Казалось бы, естественно. - Область погибает. Погибнут товары. Так продать их...

Большевики держали Poccию голодной. Зато на Г. П. У. и пропаганду бросали колоссальные суммы. В Северной области начальник контрразведки хвастался, что он на свое дело не израсходовал всех сумм, которые ему ассигнованы по смете.

Поразило меня и отношение к пленным красным.

Я знал, что это лучший элемент. Нужно только во время погладить его по головке, накормить, напоить и он, уже изверившись в красных, ползет куда угодно.

Правда, известный процент, по моим тогдашним взглядам, нужно было стрелять на месте.

Здесь же, все время были полумеры.

Сперва вымотают, держат под конвоем, голодом, люди не видят ничего хорошего - воспитываются большевики. Их вызывают на фронт, они идут, и переходят к красным.

Я находился в таком же положении в смысле отношения {65} ко мне. Не тот прием должен быть оказан офицеру, который, рискуя головой, бежит с каторги.

Если он большевицкий агент, - спровоцируй его, узнай и расстреляй. Если нет, носи на руках. Но, не иди полумерами.

Отношение к пленным - был очень важный вопрос и будь на него обращено должное внимание то снежный ком, начатый в Архангельске, мог налепить на себя всего мужика вплоть до Петрограда.

14
{"b":"53834","o":1}