ЛитМир - Электронная Библиотека

По другим сведениям, Унгерн покинул Монголию в конце 1913 года, вернулся в Россию. Начало войны застало его в Ревеле, где он вместе со своим двоюродным братом Фридрихом вступает в ряды Императорской армии. В сохранившемся послужном списке Р. Ф. Унгерна имеется запись: «По объявлении мобилизации, призван на службу в 34-й Донской казачий полк действующей армии…» Барона Унгерна, отставного сотника Забайкальского казачьего войска, не имеющего ни полноценной гражданской профессии, ни семьи, ни каких-либо сбережений, ждет его первая настоящая война.

Глава 5

Война

В начале минувшего века многие обеспеченные русские семьи предпочитали выбирать для отдыха германские курорты: целебные воды, хорошие врачи, умеренные цены, да и вообще чисто и культурно. Выражение «поехать в Баден-Баден» стало «крылатым» благодаря писателю Д. Хармсу значительно позже, но в начале XX века каждое лето «на водах» в Баден-Бадене и других немецких курортных местечках собирался весь русский аристократический бомонд.

Не было исключением и лето 1914 года. 28 июня прозвучал выстрел в Сараеве — боснийский серб Гаврило Принцип, член тайной военизированной организации «Млада Босна», застрелил наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его супругу графиню Софию фон Гогенберг. Трагический парадокс заключался в том, что эрцгерцог имел в Австро-Венгрии репутацию славянофила, был женат на чешке (София фон Гогенберг принадлежала к одному из старых чешских дворянских родов) и был решительным противником военной конфронтации с Российской империей.

Вооруженное столкновение Австро-Венгрии и России наследник австрийского престола считал гибельным для обеих монархий: «Война с Россией — это для нас конец… Неужели австрийский император и русский царь должны свергнуть друг друга и открыть путь революции?» Это было воистину пророческое замечание.

Несмотря на то что после сараевского убийства политическая ситуация в Европе ухудшалась с каждым днем, большинство европейцев не верило в неизбежность грядущей войны. Среди них были и довольно крупные (соответственно, хорошо информированные) военные чины. Состоятельные русские офицеры и генералы, выехавшие вместе с семьями на немецкие курорты, не торопились прерывать свой отдых. Тем не менее война приближалась, и приближалась неотвратимо.

В конце июня 1914 года генерал от кавалерии А. А. Брусилов отдыхал на немецком курорте Бад-Киссинген, известном своими целебными водами. Один из последних мирных европейских вечеров запомнился ему особо: «В тот памятный вечер весь парк и окрестные горы были великолепно убраны гирляндами, флагами, транспарантами. Музыка гремела со всех сторон. Центральная же площадь, окруженная цветниками, была застроена прекрасными декорациями, изображавшими московский Кремль, его церкви, стены, башни. На первом плане возвышался Василий Блаженный. Нас это очень удивило и заинтересовало. Но, когда начался грандиозный фейерверк с пальбой и ракетами под звуки нескольких оркестров, игравших «Боже, царя храни» и «Коль славен», мы окончательно поразились. Вскоре масса искр и огней с треском, напоминавшим пушечную пальбу, рассыпаясь со всех гор на центральную площадь парка, подожгла все постройки и сооружения Кремля. Перед нами было зрелище настоящего и громадного пожара. Дым, чад, грохот и шум рушившихся стен. Колокольни и кресты церквей наклонялись и валились наземь. Все горело под торжественные звуки увертюры Чайковского «1812 год». Мы были поражены и молчали в недоумении. Но немецкая толпа аплодировала, кричала, вопила от восторга, и неистовству ее просто не стало предела, когда сразу при падении последней стены над пеплом наших дворцов и церквей, под грохот апофеоза фейерверка загремел немецкий национальный гимн.

«Так вот в чем дело! Вот чего им хочется!» — воскликнула моя жена. Впечатление было сильное. «Но чья возьмет?» — подумалось мне».

«Великая война» — так первоначально именовали в Европе войну 1914–1918 годов. В России ее называли «Второй Отечественной». «Первой Отечественной» была война с Наполеоном в 1812 году.

После начала войны император Николай II находился под сильнейшим влиянием воспоминаний о войне 1812 г. Перед объявлением манифеста в Зимний дворец была доставлена икона Казанской Божьей Матери, перед которой молился, отправляясь на войну с Наполеоном, фельдмаршал М. И. Кутузов. Само зачтение Манифеста происходило в точном соответствии с церемонией 1812 года. Страна испытала необычайный взрыв патриотических чувств. В неподдельном народном энтузиазме было нечто величественное. Это без исключения отмечали все очевидцы разворачивающихся грозных событий. «Объявление войны Францией вызвало манифестации перед французским посольством. Петербург еще больше забурлил. Толпы народа всякого звания и положения ходили по улицам с царскими портретами и флагами и пели «Спаси, Господи, люди Твоя». Кричали бесконечное ура», — писал современник. Запасные офицеры, не дожидаясь мобилизационных предписаний, вступали в отправлявшиеся на фронт полки…

Прибалтийские немцы и шведы не были исключением. Их родиной была Российская империя, они давали присягу на верность русскому царю, за них они и были готовы воевать, «не щадя живота своего». В действующую армию вступили и многочисленные родственники барона. Несмотря на патриотическую позицию, которую заняло остзейское дворянство, в России вспыхнула волна шпиономании. В любом носившем немецкую фамилию подозревали германского агента. Вот что писал о «шпионских историях» первых дней великой войны генерал А. И. Спиридович, начальник охраны царской семьи, владевший, в силу своего положения, всей полнотой информации: «В первые же дни в Петербурге заговорили о шпионаже немцев. Имя графини Клейнмихель, у которой будто бы был политический салон, где немцы черпали нужные сведения, было у всех на устах. Рассказывали, что ее арестовали. Говорили, что за измену расстреляли бывшего градоначальника Д. Все это были досужие сплетни, вздор, но им верили. Были даже очевидцы расстрела».

Шпиономания не была исключительно русским явлением. В той или иной мере она охватила все воюющие страны, о чем после войны убедительно писал руководитель австро-венгерской разведки В. Николаи. Вскоре поиски шпионов стали сходить на нет. Однако ненадолго. Первое же тяжелое поражение 2-й армии генерала Самсонова в Восточной Пруссии (в ее рядах, как мы помним, погиб кузен барона Унгерна — Фридрих) вызвало новую волну сплетен, слухов, обвинений в мнимых изменах. «Стали болтать об измене генерала Ренненкампфа, стараясь объяснить этим поражение. Конечно, это был полный вздор», — пишет генерал Спиридович. Однако последствия этих слухов были поистине ужасны. Особенно разлагающе они действовали на обстановку в тылу. «Возникло новое странное явление, которое неизменно продолжалось затем всю войну. Всякий нелепый слух об измене в тылу вызывал злорадство, хотя измена вредила нам же, а никому иному… Говорили о существовании у нас германофильской партии… Вновь вспыхнуло недоброжелательство ко всему немецкому. Все немецкое порицалось. Санкт-Петербург был переименован в Петроград. Некоторые стали менять немецкие фамилии на русские. Штюрмер сделался Паниным, хотя все продолжали звать его Штюрмером…»

Выдающийся русский военный мыслитель и стратег генерал А. А. Свечин замечательно описал тот вред, который способны принести как армии, так и тылу безудержные поиски вражеских агентов: «Надо опасаться легенд о шпионах, они разъедают то доверие друг к другу, которым сильно государство… Сеется страх перед шпионами, создается какая-то тяжелая атмосфера общего предательства; в народной массе… культивируется тупая боязнь; а страх измены — нехороший страх; все это свидетельствует прежде всего о растущей неуверенности в своих силах. Ум человеческий отказывается искать простые объяснения грозным явлениям. Серьезные неудачи порождают всегда и большие суеверия. В числе таковых… видное место занимают суеверия о шпионах… Жертвы нужны — человеческие жертвы — объятому страхом людскому стаду».

18
{"b":"538558","o":1}