ЛитМир - Электронная Библиотека

Не веря ни во что и менее всего в справедливость, он полагал нравственный и общественный хаос единственным состоянием, достойным земного бытия человека, в гражданских же и политических добродетелях видел вредные химеры, противоречащие природе, но бессильные ее укротить. Верша судьбами себе подобных, он намеревался, по его собственным словам, прийти на помощь Провидению, распоряжающемуся жизнью и смертью людей.

Однажды осенним вечером барон, по своему обыкновению, истребил экипаж очередного корабля; на сей раз это было голландское торговое судно. Разбойники, жившие в замке под видом слуг, несколько часов подряд перевозили на сушу с тонущего судна остатки груза, не заметив, что капитан корабля и несколько матросов уцелели и, взобравшись в лодку, сумели под покровом темноты покинуть гибельное место. Уже светало, когда барон и его приспешники, еще не завершив своего темного дела, заметили вдали лодку; разбойники немедля затворили двери в подвалы, где хранилось награбленное добро, и опустили перед чужестранцами подъемный мост. С изысканным, чисто русским гостеприимством хозяин замка спешит навстречу капитану; с полнейшей невозмутимостью он принимает его в зале, расположенной подле спальни сына; гувернер мальчика был в это время тяжело болен и не вставал с постели. Дверь в его комнату, также выходившая в залу, оставалась открытой. Капитан повел себя крайне неосмотрительно.

— Господин барон, — сказал он хозяину замка, — вы меня знаете, но не можете узнать, ибо видели лишь однажды, да притом в темноте. Я капитан корабля, экипаж которого почти целиком погиб у берегов вашего острова; я сожалею, что принужден переступить порог вашего дома, но я обязан сказать вам, что мне известно: среди тех, кто нынче ночью погубил моих матросов, были ваши слуги, да и вы сами своей рукой зарезали одного из моих людей.

Барон, не отвечая, идет к двери в спальню гувернера и бесшумно притворяет ее.

Чужестранец продолжает:

— Если я говорю с вами об этом, то лишь оттого, что не намерен вас погубить; я хочу лишь доказать вам, что вы в моей власти. Верните мне груз и корабль; хоть он и разбит, я смогу доплыть на нем до Санкт-Петербурга; я готов поклясться, что сохраню все случившееся в тайне. Пожелай я отомстить вам, я бросился бы в ближайшую деревню и выдал вас полиции. Но я хочу спасти вас и потому предупреждаю об опасности, которой вы подвергаете себя, идя на преступление.

Барон по-прежнему не произносит ни слова; он слушает гостя с видом серьезным, но отнюдь не зловещим; он просит дать ему немного времени на размышление и удаляется, пообещав гостю дать ответ через четверть часа. За несколько минут до назначенного срока он внезапно входит в залу через потайную дверь, набрасывается на отважного чужестранца и закалывает его!.. Одновременно по его приказу верные слуги убивают всех уцелевших матросов, и в логове, обагренном кровью стольких жертв, вновь воцаряется тишина. Однако гувернер все слышал; он продолжает прислушиваться… и не различает ничего, кроме шагов барона и храпа корсаров, которые, завернувшись в тулупы, спят на лестнице. Барон, объятый тревогой и подозрениями, возвращается в спальню гувернера и долго разглядывает его с величайшим вниманием; стоя возле постели с окровавленным кинжалом в руках, он следит за спящим, пытаясь удостовериться, что сон этот не притворный; наконец, сочтя, что бояться нечего, он решает сохранить гувернеру жизнь».

— В преступлении совершенство — такая же редкость, как и во всех прочих сферах, — добавил князь К***, прервав повествование. Мы молчали, ибо нам не терпелось узнать окончание истории. Князь продолжал: — «Подозрения у гувернера зародились уже давно; при первых же словах голландского капитана он проснулся и стал свидетелем убийства, все подробности которого видел сквозь щель в двери, запертой бароном на ключ. Мгновение спустя он уже снова лежал в постели и благодаря своему хладнокровию остался в живых. Лишь только барон вышел, гувернер тотчас же, невзирая на трепавшую его лихорадку, поднялся, оделся и, усевшись в лодку, стоявшую у причала, двинулся в путь; он благополучно добрался до континента и в ближайшем городе рассказал о злодеяниях барона полиции. Отсутствие больного вскоре было замечено обитателями замка; однако ослепленный предшествующими удачами преступник-барон поначалу и не подумал бежать; решив, что гувернер в припадке белой горячки бросился в море, он пытался отыскать его тело в волнах. Меж тем спускающаяся из окна веревка, равно как и исчезнувшая лодка, неопровержимо свидетельствовали о бегстве гувернера. Когда, запоздало признав этот очевидный факт, убийца вознамерился скрыться, он увидел, что замок окружен посланными для его ареста войсками. После очередной резни прошел всего один день; поначалу преступник пытался отрицать свою вину, но сообщники предали его. Барона схватили и отвезли в Санкт-Петербург, где император Павел приговорил его к пожизненным каторжным работам. Умер он в Сибири. Так печально окончил свои дни человек, служивший благодаря блеску своего ума и непринужденной элегантности манер украшением самых блестящих европейских салонов».

Таким образом, род баронов Унгернов вошел в анналы мировой литературы. Но то — литература. В реальной жизни, как водится, все обстояло гораздо прозаичнее. Предки барона, проживавшие на острове Даго, у побережья которого действительно часто терпели крушение корабли, были людьми мирными и законопослушными. Об этом свидетельствует и запись, которую 21 мая 1853 года сделал в своем дневнике начальник штаба корпуса жандармов небезызвестный Леонтий Васильевич Дубельт: «14 мая отправившийся из Кронштадта в Лондон английский пароход «Нептун» разбился о подводный камень близ острова Даго. Пассажиры и груз, в том числе 50 тысяч полуимпериалов, принадлежащих барону Стиглицу, спасены. Пассажиры приняты были самым гостеприимным образом помещиком бароном Унгерн-Штернбергом».

Материалы судебного процесса на Отто-Рейнгольда-Людвига Унгерн-Штернберга были изучены двести с лишним лет спустя, в 1920-х годах, венгерским исследователем Чекеи, обнаружившим, что причиной ссылки барона в Сибирь стала ссора с одноклассником, продавшим барону Гогенхольм, в то время — уже эстляндским генерал-губернатором. В книге «Самодержец пустыни» Л. А. Юзефович приводит отрывок из исследования Чекеи: «Барон был человеком прекрасного воспитания, начитанным и образованным… Он был бесстрашным моряком, знающим и трудолюбивым земледельцем, прекрасным отцом… Славился щедростью и проявлял заботу о своих людях. Кроме того, он построил церковь. Он страдал ностальгией по прежней жизни и отличался нелюдимостью. Местная знать не смогла по достоинству оценить незаурядную личность барона». Практически все то, о чем писал в двадцатых годах прошлого века венгерский исследователь об одном из предков Р. Ф. фон Унгерн Штернберга, с полным основанием можно было отнести и к его потомку. Непонимания и одиночества нашему герою хватало при жизни, непонимание продолжается и десятки лет спустя после его смерти. Но обо всем по порядку. Пока же нам предстоит вернуться к родословной барона.

М. Г. Торновский, офицер, воевавший в дивизии генерал-лейтенанта Р. Ф. Унгерн-Штернберга во время Гражданской войны, лично знавший барона и оставивший интереснейшие воспоминания «События в Монголии-Халхе в 1920–1921 годах», написанные в Шанхае в 1942 году, так, в частности, отзывался о сочинениях А. С. Макеева и Ф. Оссендовского: «Прочитал 5–6 биографий о генерале Унгерне, но все они в основном не отвечали истине. Сплошной вымысел в изложении Ф. Оссендовского и списанный у него есаулом Макеевым…» Сведения, которые излагает М. Г. Торновский в своих «Воспоминаниях…», очевидно, следует признать наиболее достоверными. Правда, Торновский весьма самокритично оценивал свой труд: «Биография в нижеизложенной вариации в какой-то степени верна, — писал он, — но страдает целым рядом «провалов», кои заполнить не удалось за неимением источников или разноречивости таковых». Находясь в эмиграции в Шанхае, Торновскому довелось встретиться с дальним родственником барона Р. Ф. Унгерна, камер-юнкером бароном Рено Леонардовичем фон Унгерн-Штернбергом, бывшим до революции вторым секретарем посольства Российской империи в Вашингтоне. Встреча эта состоялась, скорее всего, в самом конце 1940-го или в 1941 году.

2
{"b":"538558","o":1}