ЛитМир - Электронная Библиотека

«… Да, он был безумцем, — размышлял в 1930-х годах о деятельности Унгерна служивший под его началом H.H. Князев, — но, конечно, не в том примитивном смысле, как это представляется лицам, враждебно относящимся к его имени. В своем «безумии» он почти порвал со всякой действительностью, пытаясь поднять людей на борьбу с Третьим Интернационалом с помощью одного только лозунга «Победите или умрите»… Он был или безумцем, или же, может быть, принадлежал к величайшим идеалистам и мечтателям всех эпох. Идеи Романа Федоровича были поистине грандиозны в такой мере, что выполнение их не по плечу не только отдельному человеку, но даже усилиям целой нации». В образе действий Романа Федоровича Унгерн-Штернберга можно найти много общего и с действиями испанской инквизиции — не зря Л. А. Юзефович сравнивает Унгерна с Торквемадой. В этом не было никакого сознательного заимствования или подражания — вряд ли сам барон задумывался над подобными аллюзиями. Причина сходства — в идентичности восприятия мироздания, в схожести осознания собственной миссии.

Небезынтересно сравнить мировосприятие генерал-лейтенанта белой армии барона Р. Ф. Унгерн-Штернберга и священника Павла Флоренского, «по совместительству» известного философа и ученого. Лишь на первый взгляд подобное сравнение может показаться натянутым. Как Павел Александрович Флоренский, так и барон Роман Федорович Унгерн выросли и сформировались в условиях Серебряного века русской культуры. Несмотря на разницу в образовании, в социальном происхождении, они стали свидетелями трагической гибели не просто Русского тысячелетнего государства, но и абсолютно всех устоев, всех слагаемых русской цивилизации. Крушение России было окрашено для них в апокалиптические, эсхатологические тона и являлось предзнаменованием грандиозной грядущей катастрофы, которая должна вскоре разразиться над всем западным миром, надо всей европейской ойкуменой. Точно так же, как и барон Унгерн, Флоренский называет себя «человеком Средневековья». Восторгаясь иерархичностью и закрытостью средневековой картины мира, Флоренский вписывает себя в нее. Арестованный в очередной раз в марте 1933 года, Флоренский заявляет следователю на допросе: «Я, Флоренский Павел Александрович, профессор… по складу своих политических воззрений романтик Средневековья примерно XIV века»… Флоренский, как и Унгерн, убежден в том, что «бездушная цивилизация» современного мира себя исчерпала и близок день, когда порабощенный человек свергнет иго возрожденческой цивилизации и наступит новое средневековье — эпоха целостной культуры.

Мировую историю Флоренский рассматривает в ключе, весьма схожем с идеями Унгерна о «плюсах и минусах»: история видится Флоренскому полем битвы двух космических начал — Логоса и Хаоса, или Христа и Антихриста. В число врагов культуры, врагов рода человеческого, противников добра и пособников Антихриста отец Павел включает тех, кто выступает против божественного порядка мироустройства и его земного гаранта — царя, тех, кто проповедует всеобщее равенство и ставит его на место послушания и милости Божией. Флоренский мечтает об идеальном государстве, которым бы управляла личность, благословенная Богом, — «творец культуры», как бы она ни называлась: «диктатором, правителем, императором или как-нибудь иначе, мы будем считать его истинным самодержцем…» Нет, не зря Павел Александрович Флоренский получил от H.A. Бердяева прозвище «утонченного реакционера». Очевидно, что любовь Унгерна к монголам была весьма умозрительной — она хорошо вписывалась в парадигму противостояния «плюсов и минусов». И в данном случае совершенно справедливым представляется нам замечание Леонида Юзефовича о том, что «любовь Унгерна к монголам предопределила традиционную в системах такого рода ненависть к евреям… Первые несли в себе божественное начало, вторые — дьявольское. Одни были воплощением всех традиционных добродетелей прошлого, другие — всех пороков современности. Монголы были прирожденными мистиками, как и сам Унгерн, евреи — крайними рационалистами, и в этом качестве олицетворяли собой все, что было ему ненавистно в прогнившей цивилизации XX века».

Вообще, русская трагедия, начавшаяся Февральской революцией 1917 года и продолжившаяся октябрьским переворотом и Гражданской войной, не могла уже осмысливаться в привычных материалистических категориях. Апокалиптические и эсхатологические мотивы начинают звучать в творчестве многих русских прозаиков и поэтов. Только с помощью вечных библейских образов, кажется, можно понять происходящее. Еще в 1915 году, предчувствуя грядущие страшные потрясения, к образу Архистратига Михаила обращается замечательный русский художник В. М. Васнецов. На одной из его картин Архангел Михаил, стоящий во главе Сил Господних, поражает светоносным копьем самого князя тьмы, одетого в ярко-красный хитон цвета революционного флага и распростертого над древней русской столицей…

В 1924 году, спустя три года после гибели барона Унгерна, Михаил Кузмин, один из самых «эстетствующих» русских поэтов Серебряного века и одновременно глубокий знаток Священного Писания, создает, наверное, свое лучшее, исполненное высокого трагизма произведение — чрезвычайно «унгерновское» по своему духу стихотворение «Не губернаторша сидела с офицером…». В этом стихотворении, построенном как беседа Богородицы с Михаилом Архангелом, владычица небесная так говорит Архистратигу Михаилу об обитателях Советской России, смирившихся с безбожной властью большевиков: «Прожить нельзя без веры и надежды \ И без Царя, ниспосланного Богом. \ Я женщина. Жалею и злодея. \ Но этих за людей я не считаю. \ Ведь сами от себя они отверглись \ И от души бессмертной отказались. \ Тебе предам их. Действуй справедливо. \ Умолкла, от шитья не отрываясь. \ Но слезы не блеснули на ресницах. \ И сумрачно стоял Михал-Архангел, \ А на броне пожаром солнце рдело…» В системе эсхатологической мифологии барона Унгерна Архангел Михаил занимал крайне важное место. Мы помним, что на знамени дивизии Унгерна была начертана монограмма «М.II», обычно соотносимая с братом Николая II — Великим князем Михаилом Александровичем. В знаменитом Приказе № 15 приводился отрывок из книги Св. Пророка Даниила: «И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа Твоего; и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени, но спасутся в это время из народа Твоего все, которые найдены будут записанными в книге…» Безусловно, сам библейский «Михаил» сопоставлялся Унгерном не только (и даже не столько) с великим князем Михаилом Александровичем, как с его небесным покровителем — грозным Архангелом Михаилом (которому, между прочим, сочинил канон царь Иоанн Васильевич Грозный), который в преддверии Божьего суда наказывает нечестивцев и грешников, тем самым содействуя их спасению в Вечности: «Смертию нас назирает, и от суеты мира избавляет, и на суд праведни ко Христу представляет, и от вечных мук избавляет…» Исследовавшая культ архангела Михаила О. А. Добиаш-Рождественская писала: «Он (архангел Михаил. — А. Ж.) почти на границе добра и зла. Борясь за добро, он часто бывает яростен; иногда бесцельно жесток. Он карает, убивает, сечет розгами, уносит смерчем, ударяет молнией…» Для мистически настроенного барона Унгерна библейские образы не были отвлеченным знанием: звезды действительно должны падать с небес, и саранча действительно будет величиной с коня, и Архангел Михаил с огненным мечом действительно придет покарать отступников и служителем зла…

Поэт Алексей Широпаев имел все основания сказать, что «Унгерн — единственный из белых вождей, кого можно представить скачущим в составе опричных сотен». «Опричные казни превращались в своеобразное русское чистилище перед Страшным судом», — пишет тонкий исследователь эпохи Грозного историк А. Юрганов. «Белый террор» Унгерна — также своеобразное чистилище, через которое должна пройти Россия, дабы смыть с себя скверну большевизма и обрести утраченный «золотой век».

Сможет ли наш современник, живущий в век торжества политкорректности и «общечеловеческих ценностей», в век новых надежд на победу «цивилизации и прогресса», попытаться понять мысли и идеи барона Унгерна? Поддается ли феномен барона Унгерна вообще адекватному описанию, или для нас он является своего рода «областью молчания», недоступной пониманию современного человека? Давайте прислушаемся к словам современного русского философа о. Романа Бычкова, высказанным им в книге, носящей символическое название — «Воля к средневековью»: «Современность же возросла на отрицании всего того, на чем устроялось Средневековье, — Царство Божие заменив царством человеческим, органичность Средневековья — своей раздробленностью, объективность Средневековья — своей субъективностью, конкретику Средневековья — своей отвлеченностью, самособранность Средневековья — своей поверхностностью. В нашем понимании Средневековье и современность — суть два взаимоисключающих образа Бытия, две антагонистические системы, между которыми невозможно никакое «мирное существование». Или одно — или другое». В этих довольно горьких, но совершенно справедливых словах вполне объясняется причина того, почему барон Унгерн выглядел «безумцем» и «сумасшедшим бароном» даже среди своих сотоварищей по белой борьбе, а наше зрение, напрочь искалеченное современным миром, видит в рыцаре Белой идеи «маньяка-убийцу» и «патологическую личность».

53
{"b":"538558","o":1}