ЛитМир - Электронная Библиотека

«К удивлению многих присутствовавших на совещании, за исключением Энтони Идена (он был заранее информирован о плане «открытого неба») и нескольких высокопоставленных советников, Айк заявил, что Соединенные Штаты готовы пойти на обмен с СССР военной документацией». Он сказал, что выступает с этими предложениями, чтобы «доказать американскую искренность в вопросах разоружения. Мир был парализован опасностью внезапного атомного удара. Полный обмен военной информацией ослабил бы этот страх»[695].

Эйзенхауэр пошел еще дальше. Он предложил построить советские аэродромы в США и американские в СССР. С этих аэродромов под контролем соответствующей стороны регулярно производились бы облеты военных объектов в СССР и США. Цель предложения была та же – предупредить опасность внезапного удара.

Очевидно, в предложении Эйзенхауэра было определенное рациональное зерно. Но мощные пропагандистские машины по обе стороны Атлантики целеустремленно работали над созданием «образа врага», шпиономания имела грандиозные масштабы. И эти предложения президента не получили поддержки в СССР. К слову сказать, они не вызвали энтузиазма и в самих Соединенных Штатах.

Не получив согласия своего советского партнера, президент позднее решил «открыть» советское небо с помощью самолетов-шпионов У-2. Это была акция, способная свести на нет любое, даже самое рациональное предложение, уничтожить слабые ростки взаимного доверия, которые начали пробиваться сквозь нагромождения торосов «холодной войны».

Генри Киссинджер, оценивая план «открытое небо», писал: «Я знаю из первых рук, что принадлежавшие к окружению Эйзенхауэра авторы этого предложения… были бы весьма удивлены, если бы оно было принято»[696].

Сам Эйзенхауэр был не особенно удовлетворен работой, которую он проделал в Женеве. В частности, по его признанию, он чувствовал себя скованным тем, что не знал ни одного иностранного языка. «Я бы мог, – вспоминал он, – . действовать более эффективно на многих конференциях, в которых участвовал за годы своего президентства, если бы в прошлом овладел хотя бы одним иностранным языком». Эйзенхауэр писал, что еще в 1929 г. в Париже его учитель французского языка после года безуспешных занятий честно сказал ему: «Вам следует прекратить впустую тратить деньги на меня». Однако Айк отказался последовать этому совету. «Я все еще надеюсь на чудодейственный прогресс»[697], – заявил он. Чуда не произошло. Французского языка майор Эйзенхауэр так и не осилил, о чем он искренне сожалел теперь в Женеве.

Сейчас, спустя сорок с лишним лет после выступления Эйзенхауэра с планом «открытое небо», можно с полным основанием сказать, что и в этом вопросе он оказался новатором. Советско-американское, а потом российско-американское сотрудничество в освоении космоса и другие совместные программы доказали жизненность этой идеи Эйзенхауэра.

Президент болезненно воспринял то, что советский лидер с ходу, без какого-либо изучения отклонил его план «открытое небо», который, по справедливому мнению президента, в случае реализации мог бы внести серьезный вклад в укрепление мира в масштабах всей планеты.

И тем не менее уже на следующий день, 22 июля, он выступил с заявлением о необходимости расширения торговли между СССР и США и «свободного, дружественного обмена идеями и людьми». На заключительном заседании встречи в Женеве Эйзенхауэр сказал: «В завершающий час работы нашей ассамблеи я с уверенностью констатирую, что надежды на длительный мир, основанный на справедливости, благосостоянии и свободе, окрепли, угроза трагедии, связанной со всеобщей войной, ослабла». Президент в своем заключительном выступлении сформулировал и свою общую оценку совещания: «Я прибыл в Женеву, т. к. верю в то, что человечество стремится избавиться от опасности войны, от ее угрозы. Я нахожусь здесь, потому что искренне верю в разумные инстинкты и здравый смысл людей нашей планеты. Сегодня я возвращаюсь домой с непоколебимой уверенностью в справедливость этих убеждении…»[698].

Так родился «дух Женевы», который если и не предопределил развитие международных отношений в направлении мира и разрядки напряженности, то, во всяком случае, способствовал росту взаимопонимания и взаимодоверия между СССР и США.

Личный вклад Эйзенхауэра в развитие «Духа Женевы» был несомненен. Важно подчеркнуть, что и в данном случае он оказался если не провидцем, то инициатором расширения контактов между нашими странами в области науки, искусства, культуры, спорта. Контактов, которые пережили периоды сложных взаимоотношений между СССР и США в связи с трагическими событиями в Венгрии и Чехословакии, суэцким кризисом, войной в Афганистане и многими другими серьезными проблемами в мировой политике и в советско-американских и российско-американских отношениях.

На Женевском совещании советская делегация со всей прямотой поставила вопрос о том, что включение ФРГ в НАТО создало исключительные трудности в решении германской проблемы. Только всестороннее сближение ГДР и ФРГ могло способствовать воссоединению двух германских государств. В этом направлении могло действовать и общее оздоровление обстановки в Европе. Такую цель и преследовало внесенное на совещании советской делегацией предложение о создании системы коллективной безопасности в Европе.

Позиция США и их союзников в Женеве основывалась на совершенно нереальной в то время посылке о поглощении ГДР Западной Германией и включении объединенной Германии в НАТО. Это была позиция Даллеса, четко сформулированная им в канун совещания на высшем уровне. 24 мая 1955 г. Даллес заявил: «Точка зрения США состоит в том, что политика нейтралитета не применима к стране типа Германии». За два месяца до Женевского совещания Даллес категорически отверг идею нейтрализации объединенной Германии. Меньше чем за месяц до встречи в верхах он поставил свою подпись под двусторонним соглашением о «взаимной военной помощи» с ФРГ, И естественно, что Даллес скептически относился к встрече в верхах. Особенно яростно он встретил советское предложение о создании системы коллективной безопасности в Европе[699].

Даллес был тяжело и безнадежно болен не только в прямом, но и в переносном смысле слова. Он был неизлечимо отравлен миазмами «холодной войны», его представления о международных делах были навсегда заморожены на уровне концепций, которые утвердились на Западе в те дни, когда в Европе и Америке беспрепятственно гуляли ее обжигающие ветры.

Позиция Эйзенхауэра была более гибкой. «Ему нравилось в Даллесе все, кроме его фанатичного антикоммунизма»[700]. Между президентом и государственным секретарем существовало своеобразное разделение труда. Эйзенхауэр играл роль «миротворца», Даллес выступал с открытых позиций убежденного поборника «холодной войны».

Совещание в Женеве было попыткой Советского Союза расчистить завалы «холодной войны», найти взаимоприемлемую основу для обсуждения кардинальных проблем мировой политики. Эйзенхауэр принял участие в этом совещании, также надеясь найти какие-то новые, альтернативные пути разрешения сложнейших международных проблем, порожденных «холодной войной». Президент говорил в Женеве: «Эта встреча была исторической. Мы проделали хорошую работу в течение этой недели. Но только история определит подлинное значение и подлинную ценность нашей совместной встречи; для определения успеха этого совещания решающее значение будут иметь последующие действия наших правительств»[701]. На пресс-конференции 27 июля 1955 г. хозяин Белого дома говорил: «Я не хочу сказать, что это была неделя радужных надежд, что можно с уверенностью заявить о начале новой эры. Я считаю, что был сделан первый шаг в этом направлении. Если мы проявим необходимую разумность, это совещание может иметь весьма благоприятные последствия для человечества»[702].

вернуться

695

Eisenhower, David. Op. cit, pp. 270, 271.

вернуться

696

Киссинджер Г. Указ. соч., с. 465.

вернуться

697

Eisenhower D. Mandate for Change… pp. 514, 515.

вернуться

698

Ibid., pp. 519—525. Амброуз С. Указ. соч., с. 362.

вернуться

699

Albertson D. (ed.). Op. cit., p. 82.

вернуться

700

Harpers Magazine July, 1970, p. 76.

вернуться

701

Правда, 1955, 24 июля.

вернуться

702

Public Papers… 1955, p. 732.

78
{"b":"54","o":1}