ЛитМир - Электронная Библиотека

– Ты чего так рано? – равнодушно спросила она и, не дожидаясь ответа, отправилась в туалет.

– Ничего! – прошипел Сеня, нервно бряцая ложкой в чашке. – Чтоб ты спросила, замарашка!

– Не шуми, пожалуйста, детей разбудишь, я ещё часок посплю, очень вчера устала и к Пенелае два раза вставала, – безо всякого раздражения монотонно пробормотала жена, возвращаясь коридором в спальню.

– К Ане! Её зовут Аня! – заорал Соколов, перекрикивая водопад, продолжавший литься из стояка в давным-давно поломанный бачок. – И глаз не подняла, распустёха! Она меня вообще не замечает. Я для неё просто предмет интерьера! – тут же язвительно проскрипел он себе под нос.

Леся даже не обернулась.

Сеня зашёл в туалет, с грохотом снёс фаянсовую крышку, нащупал на дне бачка покосившийся клапан и попытался заткнуть им соответствующую дырку. При этом задел поплавок, что-то там треснуло, скрипнуло, и фонтанчик ледяной воды брызнул ему за шиворот.

– Нет! Это кошмар какой-то! – заорал Соколов и, перегнувшись, перекрыл вентиль. – К бениной маме! Ей что, трудно вызвать сантехника?! – Он даже обрадовался, что надо ехать за Севиной псиной. А эта! Проснётся – пусть сама и разбирается!

В переполняющем его до краёв гневе он как-то запамятовал на секундочку, что Леся обычно со всем «сама и разбирается», в том числе с бачками от унитаза. Просто не всегда своевременно успевает, потому что человеческие возможности ограничены, будь ты сто раз топ-менеджером.

– Нет, ну даже зенки не разлепила! – продолжал исходить ядом Соколов. – Дрыхни, дрыхни! Всю жизнь продрыхнешь!

Это было вопиюще несправедливо, потому что последние годы Леська редко когда спала больше пяти часов в сутки. Но ненависти плевать на справедливость. Сенина ненависть была иррациональная, однако имела формы. Ненависть была толстая, мятая и неряшливо застиранная. И лицо. И это было заспанное лицо жены. Голосом ненависти стал шум унитазного бачка. Запахом ненависти – ещё пару часов тому приятное смешение ароматов Лесиного дезодоранта, вони нового пластика бакуганов[3] Дария, тонкой эссенциальной мармеладности Даши, щенячьего духа Жорыча, фруктового пуканья Георгины и младенческой безмятежности присыпки Анны-Пенелаи. Чтобы блокировать обретение ненавистью вкуса и осязания, Сеня сунул пачку сигарет с лежащей внутри зажигалкой за резинку трусов, взял чашку и на цыпочках прокрался сквозь заваленный бытовым хламом тамбур на лестничную клетку. В бетонной прохладе немного отпустило. Вспомнив, что он пообещал купить Даше собаку, глава многочисленного семейства даже слегка улыбнулся. Вдох-выдох… Всего лишь игры разума. Человек управляет компьютером, а не компьютер человеком! Не так ли?

Семён Петрович медленно и размеренно пил на лестничной клетке прогорклую бурду, получаемую при смешении кипятка со щепотью вонючего коричневатого мусора, и давился дымом, размышляя о том, какими прекрасными станут его утренние медитации, когда он всё-таки построит дом с отдельным флигелем для себя, любимого. Вот уже там он будет сперва принимать душ, затем одеваться а-ля денди лондонский и только после этого будет молоть зёрна в ручной мельнице, правильно варить напиток в правильной джезве и совершенно уже аристократически курить, прихлёбывая божественную бодрящую амброзию, просматривая под это дело свежие новости. Затем он будет желать доброго утра красивым, умытым, причёсанным и хорошо одетым деткам. То есть они ему. А затем милые детки будут растворяться – до самого позднего вечера! – в далях престижных школ, англоязычных гувернанток и франкоговорящих нянюшек. Поздними вечерами, после того как детки пожелают – нежно и ласково, но быстро-быстро! – папе и маме спокойной ночи, Сеня с любимой женой будут выпивать по бокалу хорошего вина на веранде. И Леся будет в красивом, летящем или даже струящемся вокруг тонкого стана платье. Осталось понять, откуда это всё взять, включая Лесин тонкий стан… Задумчиво почесав то самое, что болталось в его трусах – ведь именно в такой амуниции Сеня в почти панической атаке выскочил на перекур, он прямо так и слышал голос своего друга Всеволода Алексеевича Северного: «А что тебе сейчас мешает сначала умыться-одеться, сварить себе нормальный кофе и только потом закурить в качестве почина реализации твоих фантазий…»

– Что-что… – пробурчал Сеня. – Много чего. Много чего, но в основном…

«В основном – расхлябанность и лень!» – цинично бил правдой по больным местам «внутренний» Северный.

– Я сейчас пью пусть бурду, но зато уже медленно и размеренно! – огрызнулся в пустой лестничный пролёт Соколов.

«И гроша ломаного не стоит твоя размеренность. Ты просто пытаешься оттянуть момент неизбежного похода к Рите!» – хохотал Сева откуда-то из собственной соколовской утробы, заглушая глухое подъездное эхо.

– Это заразно! – вздохнул Соколов и поставил чашку на перила. – Но Северный-то хоть сам с собой разговаривает, потому что живёт один. А мне, слава богу, есть с кем поговорить. Жена, пятеро детей… – Семён Петрович судорожно вздохнул. – Боже мой! Мне всего лишь тридцать восемь лет, а у меня жена и пятеро детей. Я живу во всего лишь квартире, как лох! Дом не построил, ни одного дерева собственноручно не посадил, сына пока не вырастил… Да и, признаться честно, дети у меня какие-то придурки, а вовсе не индиго! Особенно Дарий и Жорыч. Ну полные идиоты! Даже для своих лет. Да я в их годы… Стоп! А в свои годы я что?! Олигархом не стал! А раз не стал до тридцати восьми, то уже, видимо, никогда и не стану. И не просто «видимо», а вполне очевидно! Ни один из моих сыновей не поступит в Массачусетский технологический в двенадцать, ни одна из моих дочерей не будет примой-балериной Большого театра, я никогда не увижу своё имя в списке «Форбс»… Зачем я живу? Боже мой, боже мой! Моя жизнь бессмысленна, я неудачник. Никчемный муж ненавистной жены, отец бездарных детей, бизнесмен из меня, как из молотилки операционный микроскоп…

Узрев внезапно разверзнувшуюся ещё больше бездну отчаяния (хотя, казалось бы, куда ещё больше?!), Сеня взмахнул рукой, и чашка с коричневой жидкостью рухнула вниз. Раздался приглушённый всплеск расколотившегося вдребезги фаянса.

– Вот так и я кану в ничто, разобьюсь в никчемные осколки, клочья моей гнилой плоти будут глодать опарыши! – надрывно всхлипнул Соколов. Глодающие его плоть опарыши оказались последней каплей. И Сеня пролил несколько искренних тихих слёз. Слизнув с верхней губы солоноватую влагу, он почесал толстый живот. – Я даже с телом своим ничего не могу сделать! – констатировал он и брезгливо отдёрнул от себя руку.

«Гнида, едь за собакой!» – раздалось в черепной коробке ехидно-директивное от Соловецкой.

– И ещё я сошёл с ума. Я слышу голоса.

Семён Петрович решительно щёлкнул резинкой трусов и вернулся в квартиру. Бесшумно и моментально собрался и стремительно донёсся до Бульварного кольца. Всё-таки по Москве иногда ещё можно ездить. Например, в половине пятого утра. Не рискуя разбудить Маргариту Пименовну так рано, он сел на скамейку под её подъездом и снова предался ментальному самоистязанию. Как ни крути, выходило что он, Семён Петрович Соколов, в свои без малого сорок – никто, ничто, имя ему никак. Он – самый обыкновенный, серый безликий обыватель, каких миллиарды на этой планете. В Сенином пузе возникла чёрная дыра безнадёги. И его стало стремительно засасывать в эту внезапно образовавшуюся дыру. Сене стало плохо, на физическому уровне. У него заледенели руки и ноги, несмотря на всё ещё летнее душное утро. В голове шумело и пульсировало. Ненависть к жене смешивалась с жалостью к себе. Обида на неисключительность детей умножилась на оскорбление собственной неспособностью стать олигархом… Он был просто не в состоянии сконцентрироваться. Его мутило.

вернуться

3

На всякий случай разъясню: бакуганы, боевые монстры – персонажи японского аниме-сериала Bakugan Battle Brawlers, по мотивам которого для детишек сделали настольную карточную игру Bakugan, которая у некоторых маленьких мальчиков считается такой же статусной вещью, как у некоторых же великовозрастных девочек сумка Birkin.

10
{"b":"541212","o":1}