ЛитМир - Электронная Библиотека

Карла больше не говорила «курам на смех». Вместо этого она стала ему внушать, что ничего из такой затеи не выйдет. Убеждала, например, что от поэтов другого ждать не приходится, а значит, никому и в голову не придет откупаться, чтобы все было шито-крыто.

Он возражал: все получится, если с умом подойти. Карла должна разрыдаться и выложить миссис Джеймисон все начистоту. А там и Кларк подключится – сделает вид, будто для него это новость, будто он только что узнал. Расшумится, пригрозит рассказать всему свету. Повернет дело так, что миссис Джеймисон сама денег предложит.

– Тебе травму нанесли. Оскорбили, унизили, а значит, я тоже травмирован и оскорблен – ты ведь мне жена. Это дело принципа.

Снова и снова он твердил ей одно и то же; она пыталась противиться, но он стоял на своем.

– Обещай мне, – повторял он. – Обещай.

А все из-за ее намеков – теперь она не могла взять свои слова обратно.

Он, между прочим, мною интересуется…

Кто, старикашка?

Иногда зовет в комнату, когда ее дома нет…

Так-так.

Когда она за покупками уезжает, а его сиделка еще не пришла

Счастливое озарение, которое сразу его взбудоражило.

И что ты тогда делаешь? Заходишь?

Она изобразила стыдливость.

Бывает.

Он зовет тебя к себе в комнату? Да? Карла? Ну, и что дальше?

Я захожу посмотреть, что ему нужно.

И что же ему нужно?

Вопросы и ответы произносились шепотом, хоть и без свидетелей, даже на небывалом островке супружеской постели. Сказка на ночь, в которой все мелочи были важны и всякий раз добавлялись заново, а для вящей убедительности – с неохотой, стыдливостью, смешками, ой как стыдно, ой как стыдно. И ведь не только он старался, а потом радовался. Она тоже. Старалась его распалить и ублажить, да и себя заодно. И радовалась, когда у нее получалось.

Причем в каком-то уголке сознания все это было правдой: она явственно видела похотливого старикашку и бугор у него под простыней; даром что дед был прикован к постели и почти лишился речи, зато преуспел в жестах и без труда объяснял свои желания, подталкивал и подтягивал ее, куда хотел, требуя всяких ухищрений и ласк. (Ее отказы подразумевались сами собой, но, как ни странно, слегка разочаровывали Кларка.)

Временами перед ней возникал образ, который срочно приходилось отгонять, чтобы он не испортил все остальное. Ей смутно вспоминалось невыдуманное, едва различимое под простыней тело, напичканное лекарствами и с каждым днем угасающее на взятой напрокат больничной койке; оно мелькнуло перед ней лишь пару раз, когда миссис Джеймисон или приходящая сиделка по недосмотру оставили дверь нараспашку. Карла никогда не видела его вблизи.

По правде говоря, к Джеймисонам она ходила с содроганием, только ради заработка, и сочувствовала миссис Джеймисон, которая, похоже, была настолько измотана и выбита из колеи, что бродила, как сомнамбула. Раз-другой Карла не выдержала и состроила дурацкую гримасу, чтобы только разрядить обстановку. Точно так же она поступала в тех случаях, когда неуклюжему, скованному новичку случалось опозориться от ужаса на уроке верховой езды. Когда-то она пробовала использовать тот же прием и против затяжной хандры Кларка. Но теперь такие номера с ним не проходили. А вот байка про мистера Джеймисона срабатывала безотказно.

У Карлы не получалось обойти стороной все лужи на тропинке, чтобы не угодить при этом в мокрую высокую траву на обочине, где к тому же разрослась и недавно зацвела дикая морковь. Но в воздухе было тепло, и Карла не замерзла, хотя и вымокла до нитки, словно от собственного пота или от слез, которые бежали по лицу вместе со струйками дождя. Рыдания постепенно утихли. Вытереть нос было нечем – бумажное полотенце давно размокло, – но она наклонилась вперед и с силой высморкалась в лужу.

Подняв голову, Карла сумела издать протяжный, переливчатый свист, которым подзывала (как, между прочим, и Кларк) Флору. Выждала пару минут, потом стала звать Флору по имени. Раз за разом: свист – кличка, свист – кличка.

Флора не отзывалась.

Впрочем, это даже приносило некое облегчение: терпеть приходилось только одну боль – потерю (возможно, даже безвозвратную) Флоры, вместо того чтобы терзаться еще и от этой заварухи с миссис Джеймисон, и от переменчивых мучений с Кларком. По крайней мере, Флора исчезла не по вине Карлы.

По возвращении Сильвия не знала, чем себя занять: разве что окна распахнуть. И предаться мыслям – с такой пылкостью, которая повергла ее в отчаяние, но не удивила – о том, когда же она наконец увидит Карлу.

Никаких примет болезни в доме не осталось. Комната, которая вначале служила супружеской спальней, а потом смертной камерой мужа, была выскоблена и прибрана, будто ничего особенного в ней никогда не происходило. В те горячечные дни между крематорием и отъездом в Грецию Карла была ей опорой. Всю одежду, которую носил Леон, и кое-что из вещей, которые он ни разу не надел, включая подарки от его сестер, вообще не распакованные, они с ней сложили на заднее сиденье машины и отвезли в благотворительный магазин. Таблетки, бритвенные принадлежности, жестянки с питательной смесью, которая поддерживала в нем последние силы, коробки некогда любимого им кунжутного печенья, пластиковые флаконы лосьона от пролежней, подкладные овечьи шкуры – все это было свалено в мешки для мусора, и Карла не задала ни единого вопроса. Ни разу не сказала: «Может, это кому-нибудь пригодится», не ткнула пальцем в непочатые коробки и жестянки. А когда у Сильвии вырвалось: «Напрасно я отвезла эту одежду в город. Надо было сунуть в мусоросжигатель», Карла не выказала никакого удивления.

Они почистили духовку, отдраили кухонные шкафы, вымыли стены и окна. Как-то раз Сильвия, устроившись в гостиной, читала письма-соболезнования, приходившие нескончаемым потоком. (Ни архива, ни записных книжек ей разбирать не пришлось, хотя после смерти писателя это обычное дело; незаконченных произведений и рукописных черновиков просто не осталось. За несколько месяцев до своей кончины муж сказал ей, что все похерил. Без малейшего сожаления.)

Южная, наклонная стена дома сплошь состояла из больших окон. Сильвия подняла глаза: ее удивил водянистый солнечный свет, пробившийся сквозь тучи; а может, ее удивило видение Карлы, которая босиком, с обнаженными руками балансировала снаружи на стремянке; ее решительное лицо венчала пушистая, как одуванчик, челка, слишком короткая при такой косе. Карла яростно брызгала аэрозолем и драила стекла. Поймав на себе взгляд Сильвии, она остановилась, вытянула вперед руки, состроила гримасу и замерла, скрючившись нелепой горгульей. Они обе расхохотались. Сильвия чувствовала, как смех игристым ручьем бежит по ее жилам. Потом Карла вернулась к уборке, а Сильвия – к почте. Все эти добрые слова, написанные хоть от души, хоть из вежливости, все эти признания и сожаления, решила Сильвия, можно отправить вслед за овечьими шкурами и сухим печеньем.

Слыша, как Карла складывает стремянку, как по настилу топают сапоги, Сильвия вдруг смутилась. Она сидела, потупившись, на прежнем месте, а Карла тем временем вошла в дом и направилась у нее за спиной в кухню, чтобы отнести ведро и тряпки в шкафчик под раковиной. Карла всегда летала как птица, она даже не замедлила шаг, но ухитрилась легонько поцеловать Сильвию в макушку. И продолжила насвистывать какой-то мотивчик себе под нос.

Тот поцелуй застрял у Сильвии в памяти. Никакого особого смысла в нем не было. Он означал: «Не надо грустить». Или: «Уже почти все». Он означал, что они с ней добрые подруги, которые сообща переделали множество скорбных дел. А может, он означал, что из-за туч выглянуло солнце. Что Карла торопится домой, к своим лошадям. Как бы то ни было, для Сильвии он стал ярким соцветием, которое расправило у нее в душе свои лепестки, полыхнув тревожным жаром, как прилив крови.

4
{"b":"541282","o":1}