ЛитМир - Электронная Библиотека

Кто-то с задних парт запустил в Митю комком жеваной бумаги, попал между лопаток – не больно, но обидно…

– Ну, что же ты мычишь, Филиппов? – Наталья Евгеньевна грозно нахмурилась: – Я диктовала домашнее задание на выходные. Ты записал? Покажи!

Учительница шагнула к Мите, взяла в руки дневник:

– Та-а-ак… Не записал. Ну что с тобой делать, Филиппов? Разве можно быть таким несобранным? Пиши при мне: задание номер 25, 26, 27 и…

Математичка выдержала паузу и торжественно отчеканила:

– И лично для тебя, дополнительно, чтобы впредь был внимательнее – примеры номер 31 и 32!

– Гы! Отгреб Кар-карыч добавочку! – донесся с задней пар голос Мишгана.

– Калачев! Эт-то что еще за комментарии? Ты как себя ведешь? Так, ты тоже сделаешь к понедельнику дополнительно… 33 и 35 задания. Я проверю!

Митя втянул голову в плечи – вот это было уже совсем плохо. Совсем…

* * *

Мишгана, Мишку Калачева, Митя боялся жутко, больше родителей, учителей и высоты.

И не то, чтобы Мишган производил впечатление жуткого громилы, скорее наоборот – худой, вертлявый, весь как на шарнирах, он был слабее многих в классе. Тот же Стас Куприянов или Вовка Храмов могли бы уделать Мишгана одной левой.

И до прошлого года ничем таким, особенным, Мишган не выделялся. Митя жил с ним в одном дворе, знал чуть ли не с детского садика, и внимания особого на Мишгана не обращал, потому что он был – как все. Ну, хулиганил по мелочи, так, а кто – паинька? Бывало, дрался, но всегда с теми, кто слабее.

Впрочем, нет, если повспоминать, то случались у Мишгана закидоны покруче, чем у других. В третьем классе попался он на том, что стырил у Лизки Болотовской из парты наушники от плеера. На родительском собрании, на которое тогда пригласили и учеников, Мишган рыдал и клялся, что больше не будет. Наврал, конечно, еще дважды ловили потом – в пятом классе ручку стянул многоцветную у «вэшника» Бутикова, а через полгода «чоко-пай» отобрал у второклассника…

Но это так, мелочь. А вот главная неприятная особенность Мишгана, за которую Митя его всегда не любил и даже презирал – это какая-то странная тяга ко всему запретному, дурному, темному. Как говорил другой Митин сосед, жэковский слесарь и мастер «золотые руки» Олег Тимофеевич: «Мишку дурь как магнитом тянет»…

Выражалось «дурь» по-разному. То Мишган в четвертом классе принес в школу карты с голыми тетками и всем, даже девчонкам, предлагал их купить у него, то ножик с выпрыгивающим лезвием притащил и пугал в туалете малышню…

И все это со словечками всякими, с рассказами про какие-то «понятия», по которым живут «правильные пацаны» и братва. Причем братва – это вообще для Мишгана были чуть ли не самые лучшие люди. «У них все честно, все без байды, без сюсей всяких», – уверенно говорил Мишган: «Виноват, косяк спорол – ответишь. Без судов всяких этих тупых…»

Впрочем, загадка такого «братвового» уклона вскоре выяснилась – оказывается, старший брат Мишгана, Борис Калачев, состоял в какой-то крутой преступной группировке, попался и получил шесть лет. Братовы дружки семью своего, как это у них называется, «кореша», не забывали, поддерживали, ну, и младшего Калачева наставляли на «путь истинный».

А год назад Борис вышел – «по амнистяку откинулся», как важно объяснил Мишган. И наступил для вертлявого Митиного одноклассника звездный час.

Нет, Мишган не сразу стал грозой класса, да и всей школы. Все начиналось как-то потихоньку… Вот он, окруженный толпой слушателей, рассказывает про зону и тамошние порядки. Со знанием дела рассказывает, со словечками всякими. Вот в ответ на какой-то вопрос Никиты Куличко дает ему подзатыльник: «Следи за базаром, лошара!» Никита вжимает голову в плечи – и молчит. А раньше ведь дал бы в ответ, обязательно бы дал…

Потом у Мишгана появились новые дорогие шмотки и деньги. Брат его, судя по всему, вернулся в свою группировку, потому как заимел большую черную машину с тонированными стеклами, называемая Мишганом «бэхой».

Стояла черная «бэха» обычно у кафе «Гранада», дверцы открыты, музыка гремит. Вскоре по району слушок пополз – местные бандиты выбрали Борьку Калачева своим главным, бригадиром «по-братвовски». И стал он уже не Борькой, а Калачом, человеком уважаемым и авторитетным.

Ну, а Мишган… Мишган решил, что и ему пора авторитет зарабатывать. Собственными «корешами» он обзавелся моментально, компания сложилась – теплее не придумаешь, – братья Володины, Дыня и Тыква, второгодник Тяпушкин по кличке, понятное дело, Тяпа, и Жорка Иголкин, у которого отец – композитор.

А потом был памятный всему классу урок истории. Стоял май, дело шло к концу учебного года. Учитель, Николай Петрович, вызвал Мишгана к доске. Тот встал, и лениво растягивая слова, сообщил, что отвечать не будет – не выучил, некогда было фигней заниматься, матери помогал, она же одна у него, не забыли, нет?

Николай Петрович заводился быстро, потому как предмет свой очень любил и непочтительного отношения к нему не терпел. «Кто не знает своего прошлого – не может иметь будущего!», – часто повторял он слова какого-то своего древнего то ли коллеги, то ли объекта изучения…

Расчет был точен – услышав, что его любимую науку назвали «фигней», историк среагировал именно так, как Мишгану хотелось – побагровел, хлопнул ладонью по столу и заорал: «Бездельник! Вон из класса!»

Митя потом, вспоминая все это, пришел к мысли, что Мишган все рассчитал и подстроил с самого начала. В ответ на крики Николая Петровича он разулыбался и противным голосом сказал, что имеет право на образование, никуда не пойдет и орать на него не надо, это непедагогично.

Тут терпение у историка лопнуло, он вскочил, схватил раздухарившегося ученика за шкирку и потащил к двери. Тот начал упираться и орать. Николай Петрович был дядькой здоровым, сильным, Мишгана скрутил и буквально вышвырнул из класса, услышав на прощание, что он «Ка-а-азел, чмо очкастое!»

Потом, понятное дело, был и педсовет, и классное собрание, и заплаканные глаза Мишгановской матери…

Но самое страшное произошло неделю спустя, когда Николай Петрович повез весь класс в Лефортовский парк. Он любил устраивать такие вот «выездные» уроки, когда можно не только рассказывать ученикам про, например, «век златой Екатерины», но и показывать дворцы и усадьбы вельмож той эпохи.

В Лефортово выездной урок был посвящен Петру Первому. Историк чинно водил за собой стайку учеников, рассказывая про младые годы великого императора.

Неожиданно в конце безлюдной аллеи появился, тихонько урча двигателем, знакомая черная «бэха». Мишган, плетущийся в самом хвосте одноклассников, раздвинул тонкие губы в мерзковатой ухмылке и призывно махнул рукой, мол, подгребай сюда.

«Бэха» подъехала, клацнула дверца и из машины вылез Калачов-старший, Калач, детина почти двух метров росту, в черной кожанке и черных очках.

– Э-э-э, очкари-и-ик! – негромко позвал он учителя, и Мите стало понятно, откуда у Мишгана эта манера – говорить, растягивая слова.

– Простите, вы мне? – удивился Николай Петрович, запнувшись на полуслове.

– Тебе, терпила. Подойди. – Калач, опершись на полированный капот «бэхи», закурил и лениво сплюнул на вывернутое шипованное колесо.

– Что вам угодно? – историк отважно выпятил челюсть и шагнул к попыхивающему дымом громиле – только стеклышки очков блеснули.

– Ты че, падла, на маленьких руку поднимаешь? – спокойно и все так же негромко спросил Калач, перекинул сигарету из одного угла рта в другой, и вдруг ударил учителя кулаком в живот, и тут же, другой рукой – в переносицу.

Девчонки завизжали, кто-то вскрикнул. Все замерли, а Николай Петрович зажал руками лицо и согнулся.

– Ты, типа, если учишь, то учи, а хочешь размяться – ко мне приходи, понял, тля? – Калач коротко хохотнул, отщелкнул окурок в кусты, ногой в остроносом ботинке толкнул скрючившегося историка в плечо и оскалился в улыбке:

– Пока, детишки! Ведите себя хорошо…

Вновь клацнула дверца, «бэха» взревела, обрулила столпившихся и замерших в оцепенении учеников и умчалось прочь по аллее, вздымая мусор и пыль.

2
{"b":"541816","o":1}