ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Обрадовался мне ужасно. Весь просветлел даже. Трясет за руки и заглядывает в глаза:

— Вы, вы приехали… учиться, конечно? Ну, как жили в деревне? Как Сережа?

Он спрашивает, не о Сергее Френеве Николай Павлович Френева не знает. У меня есть еще брат Сережа, он теперь на фронте, Сережа — лучший друг Николая Павловича.

И сейчас же я растаяла от его участливого тона Тороплюсь высказать все И что меня оторвали от ученья, и что я все-таки намерена учиться… Но противный Митюнчик, сияя своей самодовольной, насмешливой улыбкой, хочет срезать меня

Какое уж теперь совместное обучение?! Наверное, вовсю флиртуете с гимназистами?! Записочки пишете?

Я знаю его привычку всегда относиться ко мне пренебрежительно и терпеть не могу его за это Что я, в самом деле, девочка, что ли? Вспыхнула сразу и наскочила на него

— И неправда, и неправда. Может быть, первое время и было, пока не привыкла. А потом учиться все стали А я… я совсем не увлекаюсь мальчишками.

Вижу Митюнчик посмотрел на меня ехидно так и спрашивает:

— А кем же ты, Феюша, увлекаешься?

Митюнчик и не понимает, что я нарочно вызвала этот вопрос. Для того чтобы поддразнить Николая Павловича Ведь не только я любила его два года. Кажется, и он любил меня немножко. Чуть-чуть взглянула на него и нарочно смущенно отвечаю:

— Я… Я — только учителями.

Митюнчик во все горло захохотал.

— Ну, еще чище! Я так и знал! Эх ты, Феюша. Все вы на один покрой шиты.

Николай Павлович тоже чуть-чуть улыбается, и мягко так, хорошо.

— А как же в будущем, Фея Александровна? Думаете учиться?

— О, о, Николай Павлович, обязательно!

И тут Митюнчик съехидничал:

— На словах, Феюша, — да ведь?

— И ничего подобного, вовсе не на словах. Буду, буду, буду.

— Ну а служить-то как?

Служить как? Я и не знаю как, но милый Николай Павлович приходит на помощь. Сложил руки на колени и ласково смотрит на меня.

— И служить, и учиться можно. Чего же тут особенного?

Я всегда волнуюсь, когда Митюнчик донимает меня этим

самодовольным, небрежным тоном. Всегда как-то теряюсь и не знаю, что отвечать. И с досады чуть не плачу Спасибо теперь Николаю Павловичу. Выручил. Кричу Митюнчику прямо в смеющиеся глаза:

— И верно, верно Николай Павлович сказал! Буду служить и учиться.

Митюнчик прехладнокровно отвечает:

— Вот как, Феюша.

Достал папиросу, поколотил ее о палец и заговорил

— Ну, предположим, ты будешь учиться. Окончишь школу второй ступени. Предположим даже, что поступишь в университет. Ну а дальше что?

— Ну… Ну, дальше буду с высшим образованием. Найду себе призвание. Вот и все.

Говорю и краснею. Николай Павлович смотрит внимательно, а Митюнчик пускает дым колечками и просто смеется.

— Да я тебе и так скажу твое призвание, если хочешь

— Ну?

— Замуж выйдешь.

Господи, какой он идиот! Я никогда, никогда не выйду замуж. Ах, Френев… Ну, это совсем другое дело. Митька противный, всегда старается сконфузить перед людьми.

— Не выйду, не выйду… Ошибаешься тыл Нельзя всех женщин мерить на один аршин. Ведь есть же и другие пути.

Митюнчик слушает и глазки прищурил. Откинулся на спинку стула.

— Э, Феюша, уж тысячу лет известно, что женщина, какая бы она ни была… да вообще женщина всегда ниже мужчины.

— И вовсе не ниже, вовсе не ниже… В физическом отношении, может быть, и ниже, а в умственном — никогда, никогда…

— Ив умственном, Феюша, и в физическом.

Я знаю, что Митюнчика никогда не переспорить. Он всегда остается прав. И с ним как-то говорить трудно. Кричу со слезами в голосе:

— Как не стыдно, Митя! Какие у тебя отсталые понятия

Я нарочно переменила фронт, но это также не помогает Митюнчик спокойно возражает:

— Ничего, Феюша, не отсталые. Самые нормальные. За помни раз навсегда, что женщина может быть только жен шиной.

Николай Павлович во время нашего спора ведет себя очень деликатно. Он все время избегает смотреть на меня Я понимаю: это для того, чтобы не смутить меня еще больше Милый он, тактичный, хороший. А Митюнчик грубый. Но я ему докажу

— Глупо не признавать ничего за женщиной. Я тебе сей час докажу..

Ну, ну, Феюша, постарайся, слушаю со вниманием.

— А разве не было женщин — великих людей?

— Были. Так что же?

— Как что же? Разве, разве это ничего не доказывает?

— А сколько их, милая Феюша? Хочешь, я тебе по паль цам пересчитаю?

Противный Митюнчик не спеша считает и все пускает дым колечками

— Не считай, не считай, пожалуйста. Я тебе докажу, что вы нарочно держали нас так. Фу, кухня, стряпня, стирка Гадость какая. Вовсе женщина не ниже...

И вдруг неожиданно вмешивается Тонька:

— Да другая баба в сто раз умнее мужика..

Митюнчик быстро оборачивается к ней и, переменив лицо, жестко спрашивает:

— Уж не себя ли и меня имеешь в виду?

И, не дождавшись ответа, с прежней самодовольной, непогрешимой улыбкой издевается надо мной. Чувствую, как краснеет лицо. Сейчас брызнут слезы. Прячусь за самовар и кричу оттуда:

— Все равно тебе не убедить, не убедить, не убедить

— Я, Феюша, и не хочу убеждать. Сознайся, что ты из ложного самолюбия говорила?

— Ничего не из самолюбия… Я знаю тебя: ты ко мне подходишь с общей рамкой… Вот Сережа понял бы меня, а ты…

— Ну, Сережу ты оставь. Вы оба с ним витаете в облаках.

Сережа старше Митюнчика на два года. Он — коммунист и теперь на фронте  где-то военкомом полка. Митюнчик не любит, когда ему ставлю Сережу в пример, и всегда говорит, что Сережа витает в облаках.

— Вовсе он не в облаках, а на фронте. Это ты вот не хочешь идти на фронт. Я ему письмо напишу…

— Пиши сколько влезет.

Николай Павлович поглядывает на нас обоих и то хмурится, то улыбается. Потом он прощается. Говорит горячо и мягко:

— Учитесь, учитесь, Фея Александровна…

И смотрит на меня так сердечно. Да, да, я буду учиться. Пусть папа не позволяет, а я буду Пусть Митюнчик смеется, а я буду. Сережа тоже говорит, чтобы я училась. Буду учиться и служить.

30 апреля

Тонька и Митюнчик в самом деле не нуждаются. Не знаю, откуда они берут деньги, но они каждый день покупают хлеб и суп готовят с мясом.

Редко-редко позовут меня обедать. И это называется — родные. Господи, хоть бы мама поскорее приезжала! Страшное у нас житье здесь. Слышно по вечерам, как за стеной Тонька ворчит на папу. А папа делает вид, что ничего не слышит После закрытия завода папа жил почти полгода вместе с нами в деревне и приехал в Петроград только недавно, когда завод опять начал работать. Своей квартиры не было, и Митюнчик пустил жить почти из милости. Каково теперь папе? Недаром он так страшно изменился. Может быть, не только от голода? Ничего не может сказать им и делает вид, что не слышит. Совсем тряпка тряпкой стал Обидно за него, горько, и ненависть к нему и брезгливость. Скупой стал, черствый, молчаливый, угрюмый. Даже страшно по вечерам оставаться с ним в комнате. Придет вечером молча. Ест тоже молча. Потом наденет свои очки и читает газету. И все молчит. Господи, как ненавижу его в эти минуты! А он, кажется, чувствует мою ненависть. Иногда из-за газеты взглянет так исподлобья и ничего не скажет. Но на сердце сделается нехорошо. И страшно от его тусклых глаз на похудевшем, желтом лице. Слава Богу, что сижу в темном углу и он не видит моих слез.

А иногда замечаю, что он как будто робеет меня. Явно избегает раздеваться при мне и искаться. Когда застаю его за этим занятием, вид у него пойманного школьника. Сразу поднимается острая жалость, ненависть и отвращение.

А вчера легла и вдруг вспомнила: «Еще ни один день я не была сытой после приезда…»

Вспомнила и сразу испугалась почему-то как никогда в жизни. Лежу как раздавленная этой мыслью. А мысль эта огромная, огромная. И все другие притихли.

Потом сердце заныло, и я заплакала. И, наверное, от слез закопошились, как червяки, все придавленные, притихшие другие мысли. Забралась от них и от папиного страшного храпенья под одеяло и плачу, плачу…

44
{"b":"543667","o":1}