ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Наконец! Продрала зенки! Чего дрыхнешь? Ведь я приехал…

А сам, сияя своей рожицей, тянется с поцелуями.

— Ах, мамочка, самовар уже готов! Вот хорошо-то! За всю жизнь первый раз с чаем ухожу на службу.

Чай пью с хлебом. Не маленький кусочек, а ешь сколько хочешь. И с собой мама дает еще хлеба.

В канцелярию влетела бомбой. Сама чувствую, что на ли це глупая во весь рот улыбка. Кричу так звонко, что сама удивляюсь:

— Здравствуйте, Елена Ильинишна…

— Здравствуйте, здравствуйте, золотце. Что это золотце так сияет сегодня?

— Ах, Елена Ильинишна, мама приехала.

— А, мама? Наверное, из деревни? Привезла чего-ни будь? Да?

— Да, да… Ничего особенного. Рыжиков в бочонке, творогу, масла немного, да еще сухарей…

— Сухарей. Вот золотце счастливое… Я очень люблю пить чай с сухарями.

— Ой, Елена Ильинишна, хотите, я вам завтра принесу?

— Ну, что вы, золотце, спасибо.

— Ей-богу, Елена Ильинишна, принесу.

— Нет, нет, что вы за глупости говорите.

— Господи, Елена Ильинишна, да вы должны взять. Раз я вас люблю, вы должны, должны, должны… Все равно не хорошо будет, если не возьмете.

— Ну, ну, золотце, теперь не угощают. Теперь такое время… Все дорого…

— Елена Ильинишна, вы должны. Мне никакого дела нет до времени. Сказала принесу, вот и все.

— Хорошо, хорошо, идите, золотце, работайте.

Сажусь за стол. Ах, и Маруся… Как она хорошо смотрит!

Смотрит и улыбается.

— Ой, Маруся, как я счастлива. И мама сказала, что скоро Сережа приедет.

— А кто такой Сережа?

— Это мой брат. Он в отпуску в деревне был. Ох, умный какой! Ужасно хороший и очень умный.

— А он интересный?

— По-моему, интересный. Высокого роста. Знаешь, лицо такое смуглое.

— Я люблю смуглых мужчин.

— …Усов и бороды нет. И потом, губы у него удивительные, когда улыбается… Вот такая ямочка тут. И улыбка милая, хорошая. Очень симпатичное лицо. Прямо видно, что интеллигентный человек.

— А он образованный?

— Да, он… ну, как все. И потом все на курсах… Английский, немецкий, французский еще знает… И еще когда на фронте не был, то все заведующий был. Разные там отделы народного образования основывает. И он все поймет, каждого человека. Прямо удивительно, как меня понимает. Всю, всю. Я его безумно люблю.

— А нос у него какой?

— А нос как у меня… Ой, вру, вру. У меня ведь картошка…

— Нет, что ты, Фея, когда в профиль, у тебя не картошка.

— Да нет, нет, ты не понимаешь. В длину такой, как у меня. Не узкий, не широкий. Так, в общем, — средний… Ну, русский прямо нос. А вообще-то лицо у Сережи не русское.

— А на кого он похож?

— На французского летчика.

— Ну, как же летчика? Летчики же разные бывают. И потом, сколько ему лет?

— Ну, как тебе объяснить… Я там и не знаю. Двадцать пять, или двадцать два, или двадцать три. А брюки — галифе. Высокий такой, и френч еще. Усики только чуть-чуть. черненькие…

Я бы хотела его увидеть.

Ой, Маруся. В общем, нельзя назвать красавцем. Ну, да я не люблю таких, знаешь, парикмахерских усов. И румяных вот таких щек. И ты не любишь?

— Да, я тоже не люблю.

— Он…

Господи, как я заболталась. Елена Ильинишна говорит:

— Ну, золотце, кончили вы? Принимайтесь за работу

Противная эта Елена Ильинишна. И сухарей давеча нарочно попросила. Разговаривать теперь мешает.

— Ой, Елена Ильинишна, извините, я так сегодня счастлива. И знаете, еще скоро Френев приедет. Ты знаешь, Маруся, я его прямо люблю…

— Ну, хорошо, Феечка, давайте работать. Елена Ильинишна сердится.

— Верно. Давай, Маруся, давай…

А мама приготовит чай, когда приду домой. Господи, как я счастлива. И завтра утром тоже чай. Ах, мамочка, мамочка милая. Ты не знаешь, как я тут страдала… Хорошо теперь.

17 мая

Сегодня получила первое жалованье. За полмесяца четыреста рублей.

И совсем не рада, когда Тюрин, наш казначей, подал мне бумажки. Противно было класть в карман. Словно они привязали меня к карману. И теперь, когда лежат, я чувствую, что они шевелятся в нем. Папа, конечно, будет очень очень доволен. Будет говорить, что это первые самостоятельно заработанные деньги, надо беречь, и прочее… Неприятно все это как!

И дома почему-то долго медлила отдавать их папе. Обедаю и ощупываю бумажки. Трудно почему-то для меня сказать, что получила деньги. Наконец, говорю хмуро:

— Вот деньги… получка…

— А-а-а, вот молодец, дочка! Сколько?

— Не знаю, считайте сами.

Папа как будто не замечает моего тона. Аккуратно, до противности, свертывает каждую бумажку отдельно и тщательно, ровной кучкой, укладывает в большой черный кошелек.

— …Молодец, молодец, дочка. Помни: это твои первые самостоятельно заработанные деньги. Поди-ка, и самой приятно? Хе-хе-хе.

18 мая

На папу совсем не повлиял мамин приезд. Даже как будто наоборот. Сегодня он нашел предлог и совершенно отделился от нас в хлебном пайке. Отделился… Какое страшное слово и как холодно от него в душе!

Сегодня должен был приехать Сережа. Я уже надевала шляпку, чтобы идти на службу, когда кто-то позвонил.

Так рано Сережу никто не ждал. Мама пошла открывать дверь спокойно. И вдруг я вся задрожала от ее радостного крика: «Сереженька!»

Не успела надеть шляпу и, держа ее в руке, понеслась на кухню. А Сережа в серой шинели стоит посредине кухни и улыбается.

— Сережа, Сережа, как я рада…

— Не слишком радуйся, сегодня вечером уже уезжаю на фронт.

— Ой, Сережа, а нельзя послезавтра?

— Нет, нельзя, Деникин Москву возьмет…

А сам поглядывает то на маму, то на меня, то на Борю и без конца улыбается. Потом, показывая глазами на мою шляпу, спрашивает:

— Фея Александровна на службу идет?

— Да, да, я уже давно служу. Ты не можешь представить, как не хочется идти.

Долго я болтала ему всякий вздор. Он все слушал со своей мягкой улыбкой и шевелил своими румяными губами. \ в канцелярии я весь день рассказывала про него Маруське.

Домой шла с тяжелым чувством. Знала, что он уже уехал. Мама встретила с заплаканными глазами. Это оттого, что уехал Сережа… Нет, вижу, у ней какое-то особенно расстроенное лицо. Господи, что же такое случилось?

— Мамочка, что с вами?

— Да ну уж, чего?..

Мама с таким видом махнула своей рукой, что сразу заныло сердце.

— Мамочка, мамочка, что с вами, скажите?

— Да вот с батькой поругалась.

Со слезами на глазах мама рассказывает:

— …Да вот из-за Сережи. Как же, право, обидно. Давеча провожала его. Ну, поставила самовар, отрезала всем по куску хлеба. Ну, а хлеб-то и весь. Ему, конечно, оставила его долю. А он пришел и раскричался. Я ему сказала, что нас трое и все только по кусочку съели. А он говорит: «С сегодняшнего дня буду делиться от вас. Я, мол, работаю больше всех, хлеба получаю больше всех, а вы будете есть». Ну, что ж мне оставалось говорить? Делись, говорю, Бог с тобой.

И у меня слезы на глазах. Но это не бессильные, жалкие слезы обиды, а гнева и обжигающей ненависти. Утешаю маму, целую, а губы кричат сами:

— Эгоист, эгоист! Бесчувственный эгоист! Ненавижу его! Сережа на фронт едет, а ему хлеба жалко. Маму обидел Только о себе заботится. Вот он какой, мамочка!.. Я говорила вам…

Вдруг наши глаза встретились и остановились. Какие страшные глаза у ней! В них горит мой собственный огонь. Господи, мы, кажется, будем ненавидеть его вместе.

Дрожь пробежала по телу. Отскочила от мамы, забилась в угол и закрыла глаза руками.

Ничего не понимаю, что делается в душе. Но в ней больше всего жгучей, непримиримой ненависти.

19 мая

Очевидно, про приезд мамы прослышал и Александр. Сегодня он зашел к нам.

Как всегда, несмелый и пришибленный и, конечно, голодный. Просит есть только глазами. Тупой, голодный взор маленьких, полупогасших глаз красноречивее всяких слов Ему, оказывается, живется очень плохо. Хлеба получает 3/4 фунта в день. На обед жидкая похлебка. Жалованье — ничтожное. Работа тяжелая, физическая: убирать двор и улицу.

49
{"b":"543667","o":1}