ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

И вдруг через открытую дверь вижу, что в столовой он направляется прямо к шкафу. Босые ноги шлепают. Ага! Скрипнула дверь шкафа… Ах, в тишине зазвенел уроненный нож И за звоном в тишине раздалось:

— Ах, вроть твои на ноги! Дурень я этакий!

Успокоенная, юркнула под одеяло и рассмеялась без злорадства… Ага, и ты не выдержал! А еще нотации читал… Ах, папка, папка!

И в первый раз за все время видела сны. И утром даже могла их вспомнить совершенно отчетливо.

9 августа

Утром радостно рассказываю сны Борису:

— Представь, Боренька, давно уже не видела снов, а сегодня приснилось сразу два Сережи: наш Сережа и Сергей Френев. Как ты думаешь, что это значит?

Боря улыбается по-вчерашнему и говорит:

— Наверное, папа опять 18 фунтов хлеба принесет

А потом подумал полминутки и добавил серьезно:

— Погоди, это я нарочно. Наверное, письмо будет от мамы или нашего Сережи, только не от твоего Сережки.

Я возмущена до глубины души, хотя и понимаю, что он шутит:

— Как ты смеешь так говорить? Он вовсе не Сережка, а Сережа… Сереженька Френев. Он… он будет командовать в Красной Армии…

Я чуть не сказала, что он будет генералом, да вспомнила, что у нас теперь нет генералов.

Борис и ухом не ведет. Подмигивает мне глазом и говорит примиряюще:

— Ну, ладно, пусть он там будет, а только, знаешь, давай сделаем тюрьку.

Сделали тюрьку и за тюрькой доели весь вчерашний хлеб. Проглотила последний кусок, и вдруг сделалось страшно:

— Боренька, милый, как будем завтра-то?

Боря тоже сидит грустный.

— Понимаешь, Фея, мне не верится, что у нас был вчера хлеб и что мы сейчас ели. Правда, не верится.

Сегодня у меня свободный день. На службу идти не надо. После самой тюрьки лежу на кровати. Боря сидит на балконе и греется на солнышке.

Вдруг он вбегает радостный и торжествующий. Размахивает письмом.

— Ну, что, я тебе не говорил разве? Смотри, письмо. И от нашего Сережи оно, а не от твоего Сережки. Смотри, смотри, на, читай скорей!

Выхватила письмо и в один миг распечатала. Да, от Сережи… Пробегаю глазами первые строчки, а Борис тянет за рукав:

— Читай, читай вслух.

— Да, да, слушай. Сережа в Чернигове…

Еще пробегу несколько строчек и потом говорю:

— Недавно был в командировке в Москве…

И вдруг я замолчала совсем.

— Фея, Фея, Феечка, чего ты молчишь?

— По-до-жди, Бо-рень-ка.

Господи, что это он пишет? Пишет, что в Москве заходил к Френеву. Перед Френевым лежало нераспечатанное письмо Катюши. Да, да, я знаю эту Катюшу! Это Катюша Ильина. Дальше, дальше… Письмо читали вместе, а Катюша пишет Френеву: «Сережа, я хочу, чтобы вы приехали в Петроград. Слышите: я хочу этого. А хотите вы меня поцеловать? Хотите? Признайтесь скорее»… Господи, что же это такое?

Слышу, что Боря теребит меня за рукав, а у меня в глазах потемнело и в сердце тонко колет. Бессильно опустилась на стул и сложила руки на коленях. Пальцы судорожно держат недочитанное письмо. Глаза попали на косые часы на стене. Который же час? Который час? Ничего не понимаю… Господи, Господи, что же это?

И вдруг опять сердце словно дернули за ниточку. Больно, больно. Так и стрельнуло. Сразу покатились слезы. Забилась на стуле как раненая. Потом опять услышала, что Боря тормошит за рукав.

— Фея, Феечка, что такое? Скажи, Фея, Феечка!

— Боря, Боренька! Сергей обманул меня! За что же, за что? Как обидно! Говорил, что вечно будет любить меня! Даже поцеловал в Вологде. И вот, и вот…

— Феечка, это неправда. Не может быть.

Это говорит Боря, но я прислушиваюсь к собственному сердцу — правда это или неправда? Правда, правда. Он не любит меня. Он любит Катюшу.

И вдруг вскочила, оттолкнула Борю и забегала по комнате.

— А если так… Пусть, пусть! Я сама первая скажу: кончено между нами, все кончено. Он думает, что я буду унижаться. Просить его любви. Никогда, никогда!.. Пусть не думает. Сама первая напишу. Брошу ему в лицо. Теперь вижу: половина четвертого на часах. Не надо, не надо, не надо..

За мной бегает Боря и сквозь слезы твердит:

— Фея, Феечка, не надо, пройдет, пройдет…

— Нет, Боря, не пройдет, никогда не пройдет… За что, за что? Как ему не стыдно? Лгал. Обманывал. Господи, как обидно!

Неожиданно, как громадная туча, налетела новая мысль и заслонила все другое. Подбежала к зеркалу и жадно стала вглядываться в свое лицо.

— Да, да, я понимаю теперь. Я почти девочка. Катюша лучше меня. А она не виновата, он только виноват. Да, он виноват. Низко, низко с его стороны! Ну, ладно, пусть!.. Ах, Сергей, Сергей, зачем было лгать? Зачем обманывать? Если у меня еще две косички, так, по-твоему, можно обманывать меня! Нет, нет, я покажу тебе. Со мной нельзя играть. Я понимаю твою игру. И нечестно это, нечестно, низко. Ты увидишь, что я не девочка. Пусть косички! Надо было сказать правду, что нравилась Катюша, а не я… Да, да, да.

Вечером, когда все уснули, несколько раз принималась за письмо, но от слез не могла писать. Слезы застилали глаза и падали прямо на буквы. Пусть! Я его не люблю больше. Я навсегда вычеркнула его из своего сердца. Завтра ему напишу.

Не могла уснуть всю ночь… То плачу, то бормочу:

— Не люблю, не люблю, не люблю

А все-таки, кажется, я его люблю.

Проснулась, а внутри уже готовы слова:

— Не люблю, не люблю, не люблю.

Забыла, что надо идти на службу. Забыла даже, что сегодня нет хлеба. Села сразу писать письмо. И пишу не на «ты», а на «вы».

«Сергей…

Не нужно было лгать, я все знаю…»

И вдруг в голову пришло: а что же все знаю? что все? Да, да… Ясно, он не любит меня.

«…и больше не буду писать вам никогда. Между нами все кончено…»

Кончено? Заплакала над этим словом, перо дрожит, а пишу далее.

«…Я думаю, вы сами поймете, как мне бесконечно больно и тяжело перенести все это. Но к чему лишние слова? Теперь они бесполезны. Разбитое никогда не будет целым, а только склеенным. Но склеенное — только склеенное. Вы помните стихи, которые я вам когда-то декламировала?

Какою болью сердце бьется,

Как долго память мы храним О том, что больше не вернется,

О том, чего не возвратим…

Вот этой болью бьется в этот миг и мое сердце. Но я не девочка, как вы думали. Пусть сердце бьется еще больнее, я вырву из него память о том, что более не вернется. Вырву потому, что я оскорблена как женщина, потому, что я не хочу жить с этим нерадостным грузом.

Прощайте, Сергей Френев. Большой ошибкой было с вашей стороны не признавать того, что я женщина. Любите Катюшу, и дай Бог, чтобы вы были любимы ею.

Не ваша Фея»

Письмо уже написано и лежит передо мною. А слезы так и льются. Неужели все кончено? Господи, какое страшное слово «кончено»! Да, да, «облетели цветы, догорели огни». К чему же твои слезы, Фея? Маруся говорит: «Первая, чистая, юная любовь». А где она? Нет уже этой любви. В сердце все сорвано, смято, размыто… Навсегда.

Прощай, Сергей, прощай!

Пишу адрес, а на конверт капнула слеза, прямо угадала на слово «Сергею». Оно безобразно расплылось, а я вдруг поцеловала его.

Переменила конверт. Нет, надо взять себя в руки. Не стоит он моих слез… Ах, Сергей, Сергей!

Рука задрожала, опуская письмо в почтовый ящик. Ничего, ничего — я похоронила его навсегда.

Но плакала весь день, и все казалось, что я его все-таки люблю.

11 августа

А сегодня приехала мама. Привезла два пуда муки, 20 фунтов крупы и 15 фунтов сухарей.

С полуоткрытым ртом она сидит на стуле и странно устало держит руки. Раскрытые мешки разложены у ног. Видна желто-коричневая шероховатая мука. Подальше крупа. Мы все: я, папа, Боря — стоим вокруг, внезапно притихшие. Смотрим на эту крупу и муку, и никто ничего не говорит. И вдруг Боря тихо зарыдал.

А вечером напекли лепешек, наварили каши, которой не видали полгода, и наелись до тошноты.

58
{"b":"543667","o":1}