ЛитМир - Электронная Библиотека

Войдя в дом, я попробовал включить свет. Странно — кто-то вывинтил все лампочки. На ощупь пробираясь в гостиную, я вдруг услышал за спиной тихий сдавленный кашель. Не успел я повернуться на звук, как чья-то быстрая невысокая тень, проскользнув справа от моего плеча, бросилась к выходу. Хлопнула входная дверь, и все стихло.

Отыскав в кладовке новые лампочки, я вкрутил их. В гостиной царил полный ералаш: подушки на полу, мебель сдвинута, выпотрошенные ящики стола и шкафа свалены в кучу посреди ковра, рядом со своим содержимым. Все картины висели косо. Незваный гость явно не был вором или взломщиком. Он что-то искал. Но что именно? Все ценные вещи оказались на месте. Кое-как восстановив порядок, я разбудил тетку, которая умудрилась проспать весь этот тарарам. Она тут же заныла насчет своего (давно покойного) Марвина, который обязательно должен меня завтра сфотографировать в замечательном зоопарке города Индианаполиса по случаю моей бар-мицвы. И тут зазвонил телефон.

— Алло, — сказал я. Ответа не было. На другом конце провода не вешали трубку, но и не дышали в нее. Там ждали. Напрягая слух, я уловил тишайшее покашливание, почти неотличимое от далеких помех на линии. Буквально в следующий миг до меня дошло, что точно такое же покашливание я слышал не только здесь, в гостиной, несколько минут назад, но и тогда, в туннеле Линкольна, когда тот неизвестный сел ко мне в машину. Молчание длилось целую вечность. Потом он заговорил:

— Ты помнишь дату и знаешь, кого нужно предупредить…

Я молчал.

— Срок на исходе. Осталось всего шесть дней.

Он снова кашлянул, и мне явственно представился его палец, опускающийся на рычаг телефона.

— Минуточку! — закричал я, но он уже повесил трубку.

Было около десяти. Я сидел дома один — тетка не в счет, — не зная, что делать с самим собой — с этим сочетанием нервозности, гнева и страха. Наверно, именно в такие минуты люди начинают курить, пить или сходить с ума, но у меня пока что не хватало опыта в подобных вещах, и потому я всего-навсего полез в холодильник — за мороженым. Открыв морозильник и разворошив в поисках мороженого несколько заледенелых пакетов мяса и буханок хлеба, я наткнулся на ту самую вещь, поисками которой, по-видимому, занимался таинственный визитер и которую наверняка обнаружил бы — не спугни я его своим неожиданным появлением. Это был злополучный блокнот.

За окном стояла темнота. В доме — тишина. Тетка в соседней комнате прилипла к телевизору, где шел какой-то древний фильм ужасов. На всякий случай я решил принять меры предосторожности — спустился вниз и закрыл автоматические ворота гаража. Теперь, если кто-нибудь появится, я наверняка услышу грохот раскрывающихся ворот. Блокнот был вложен в несколько полиэтиленовых пакетов, один в другой. Поверх он был стянут резинкой. Я как раз снимал очередной пакет, когда телефон зазвонил снова. Я схватил трубку, но та выскользнула из моих задеревенелых от холода пальцев и ударилась о стену. Я снова подхватил ее, поднес к уху и услышал испуганный шепот: «Эй, Рони, что там за шум? У тебя все в порядке?» Это была Деби.

— У меня руки замерзли, — объяснил я. — Чищу холодильник.

— Ты по мне соскучился?

— Да.

— Дотерпишь до послезавтра?

Оказалось, что послезавтра ее родители куда-то уезжают и она договорилась с моей матерью, что поживет у нас несколько дней. На самом-то деле мне было совсем не до нее, но я сделал вид, что обрадовался. Видимо, она почувствовала какое-то напряжение в голосе, потому что сразу же засомневалась в искренности моего к ней отношения. Я попытался ее успокоить, но без особого успеха. Загадочный блокнот жег мои пальцы.

— Ну, так до послезавтра, — попрощался я деланно бодрым голосом.

— До послезавтра, — протянула она разочарованно и повесила трубку.

Я подумал, что ж буду с ней делать все эти дни. Вот уж некстати! Еще совсем недавно возможность прокрасться ночью к ней в постель была бы для меня лучшим подарком, но сегодня я воспринимал ее предстоящий визит как досадную помеху. Как это так случилось?

Впрочем, огорчаться не было времени. Нужно было действовать — и действовать быстро. Я торопливо листал блокнот. Страницы пестрели какими-то непонятными цифрами и буквенными обозначениями — видно, что-то связанное с переснятыми чертежами. Но половину первой страницы занимал черновик начатого письма. На сей раз не понадобилось даже пудры. Это письмо впечатлило меня не столь сильно, как предыдущее, но на всякий случай я переписал его тоже:

«…одна с мужем. Все, как обычно: все те же усилия любой ценой сохранять внешне благожелательную атмосферу, все то же молчание, постоянная напряженность и проявления „доброй воли“ — всегда запоздалые и недостаточные. Я бы вполне справилась и с этим, если б не думала постоянно о тебе и о том, что между нами происходит в последнее время.

Хоть ты и не просил, я и на этот раз сделала все необходимое, а потом позвонила по обычному телефону. Там ответили сразу. Даже косвенное общение с тобой, через связанных с тобой людей, было для меня в тот момент немалой поддержкой. Сидя на подоконнике, я наблюдала за машиной. Не стану отрицать — я надеялась, что в ней будешь ты. Ждала, надеялась и… молилась, чтобы так произошло.

Сегодня отправлю тебе это письмо. Насколько проще и спокойней было в те дни, когда мы могли свободно разговаривать по телефону и встречаться без ограничений. Сможем ли мы теперь…»

Тут письмо, по неизвестной причине, обрывалось. Что, впрочем, было несущественно. Куда значительнее было, что этот небольшой отрывок содержал важную новую информацию: ее любовник оказался тем самым человеком, для которого она переснимала отцовские документы.

Вернув блокнот на место, я закрылся у себя в комнате и перечитал оба письма, пытаясь привести в порядок все, что мне стало известно об этом человеке. Информации набралось не так уж много, по сути — всего ничего, кроме особенного (по ее словам) ума и того факта, что они вот-вот должны расстаться. Я прикидывал, нельзя ли как-нибудь повлиять на нее, чтобы она вела себя поосторожней и ни во что не впутывалась. Но сразу же стало ясно, что у меня нет никаких шансов: оба письма — в особенности фраза «хоть ты и не просил, я и на этот раз сделала все необходимое» — однозначно давали понять, насколько глубоко она во всем завязла.

Еще из обоих писем было ясно, в какой мере этот человек превосходит в ее глазах всех на свете, включая отца и меня, — до того ясно, что сначала я порядком на нее рассердился. Но потом вспомнил, как она ждала его, сидя на подоконнике, и мне стало ее жалко. Я чувствовал, что начинаю всерьез ненавидеть этого человека: как он мог получать такие письма и в то же время любить ее меньше, чем она его?! Но, поразмыслив как следует, вдруг понял, что чувство, которое я к нему испытываю, на самом деле вовсе не ненависть, а обыкновенная ревность.

Лежа на кровати, я пытался придумать, как завести откровенный разговор с матерью. Перебрал в уме кучу вариантов, но ни один из них не показался подходящим. Стоило представить то приторно-милое выражение, которое она натягивала на лицо, когда говорила с малыми детишками или теми, кто осмеливался подвергнуть сомнению ее непогрешимое совершенство, как пропадало всякое желание с ней заговаривать. По-моему, я уже и ее начинал ненавидеть. Так я скоро возненавижу весь мир. Я закрыл лицо подушкой. Сон мой выглядел соответствующим образом: смесь головной боли, вращающихся перед глазами огней и раздраженных перешептываний.

В какой-то момент я понял, что действительно слышу нервный шепот. Продрав глаза, обнаружил, что сплю, не раздевшись, в позе эмбриона. Светящийся циферблат электронных часов показывал начало четвертого. Из-за стены доносился голос отца:

— Чего ты от меня, собственно, хочешь?

— Теперь уже ничего. Тебе больше нечего предложить.

— А ты, что ты можешь предложить, кроме жалоб?

— Я пробовала, Бог видит, что пробовала. Говорила себе: в моих руках — особенный, единственный в своем роде, но необработанный алмаз. Нужно только отшлифовать его, и он превратится в драгоценный камень…

16
{"b":"543674","o":1}