ЛитМир - Электронная Библиотека

Дарзиньш вздрогнул. Дьявольский огонь, горевший в глазах Амы, испугал его, но он сразу же подумал:

„Врет! Нарочно пугает! Обычная бабская ревность!“

— Я не гоню тебя, Ама! — сказал он как можно более миролюбиво. — И никогда не скажу тебе о двух медведицах, которым тесно в одной берлоге…

— Где ты видишь вторую медведицу? — прервала его Ама. — Из этого щенка, молоденькой сучонки, никогда не вырастет медведицы. А в тебе вдруг взыграл старый кобель, захотевший молоденькой.

— „Любви все возрасты покорны…“ — попытался пошутить Дарзиньш, но у него это плохо получилось. — Ладно, пусть это не любовь, пусть это страсть, сильное желание молодой плоти красивой девчонки, но… Понимаешь, Ама, я к тебе отношусь с огромным уважением, ты для меня много значишь и в постели ты доставляла мне много замечательных минут, но никогда, слышишь, никогда, я не пылал к тебе такой необузданной страстью, какую ощутил, как только увидел эту женщину. Позволь мне жить с ней!

— Ты готов рискнуть жизнью? — удивилась Ама страсти „хозяина“. — Разве можно шутить с огнем? Все ценят в нем то, что он согревает, и его тепло дарит жизнь, но попробуй подпустить его поближе — он немедленно тебя уничтожит, сожжет и не пожалеет. Я высчитываю часы, дни, недели, месяцы, когда тебе можно, а когда нельзя. Эта девчонка не будет высчитывать, она будет брать столько, сколько ей надо, или столько, сколько ей сказали.

Последние слова Амы ошеломили Дарзиньша, но он опять все списал на обычную женскую ревность.

— Я не многим рискую! — ласково улыбнулся он Аме. — Ты же будешь со мной?

— Потому ты меня и не гонишь! — с горечью, как обыкновенная женщина, сказала Ама. — Надеешься, что я тебя в последний миг твоей жизни спасу?

— Да! — честно признался Дарзиньш. — Ты же выбрала меня? Так принимай таким, какой я есть на самом деле: со всеми моими хорошими и плохими сторонами характера. В моем возрасте измениться уже нельзя.

Ама задумчиво посмотрела на Дарзиньша. Он был прав, в логике ему нельзя было отказать — она, действительно, выбрала его сама, а не он за ней гонялся. Многое способствовало ее выбору, не в последнюю очередь его разрешение ей заниматься своим делом, камлать и шаманить.

Остаток старинной березовой рощи, невидимой из-за высокого каменного забора, тоже лег весомой гирей на ее весы в чашу симпатии к Дарзиньшу.

Теперь она встала перед выбором — что перевесит в ее отношении к „хозяину“? Обида женщины, когда ее мужчина предпочитает другую, более молодую и более красивую, или ее ремесло, для которого лучше места трудно было выдумать. Кроме того, Ама все видела наперед, и недаром она сказала о трех днях. Она этот срок взяла не „с потолка“, как говорится, она — видела. А потому она отбросила обычную женскую гордость и смирилась с тем, что ее место в постели на время займет молоденькая убийца, которой для поговорки „Бог троицу любит“ не хватало еще одного трупа. И „хозяин“ должен был стать этим трупом, который, как надеялась молодка, обманутая майором, послужит ей пропуском на волю.

— Хорошо! — согласилась с унижением ее женской гордости Ама. — Только тогда я потребую от тебя сделать страшный выбор.

И, не объясняя своих слов, она повернулась и вышла из кабинета, а после, как услышал Дарзиньш, и из дома, отправившись к своей главной березе, возле которой ей так нравилось камлать.

Там она окончательно успокоилась, потому что неожиданно вспомнила об Игоре Васильеве, с которым она, наконец-то, ощутила себя настоящей женщиной. И хотя она воспринимала свое соитие с Игорем как момент скорее лечебный, чем измену Дарзиньшу. Она и не думала изменять, просто та черная энергия, которую нужно было высосать из Игоря, находилась именно в его гениталиях, а другого способа освободить от черной энергии не было. Можно было, конечно, поработать губами, но Ама не воспринимала оральный секс совершенно. Значит, оставался лишь один хорошо проверенный и хорошо зарекомендовавший себя способ, которым она и занялась.

Дарзиньш после слов Амы не только не встревожился, а наоборот, совершенно успокоился.

Он поспешил покинуть кабинет, чтобы поскорее увидеть Ольгу, пусть и спящую.

Ольга спала на спице, раскинув ноги так, что Дарзиньш, едва увидев ее белое тело, загорелся желанием обладать ею.

Его не остановило, что она спала. Скорее, даже наоборот, меньше разговоров, меньше уговоров.

Диван был широкий, как раз на двоих, Ольга спала как раз посередке. Дарзиньш осторожно, чтобы не разбудить молодую женщину, снял с нее трусики, расстегнул ей платье там, где тихо вздымались в такт ее дыханию груди, и, так же осторожно пристроившись между ее ног, овладел Ольгой, в то время как руки его нежно ласкали ее упругую грудь.

Ольга, не просыпаясь, устроилась лишь поудобнее, предоставляя право очередному победителю обладать ее телом. А может, лишь притворялась спящей, чтобы принять свершившийся факт как неизбежное зло.

А Дарзиньш вновь ощущал себя шестнадцатилетним юношей. Это была его женщина, с которой ему было так хорошо, как ни с одной из ее предшественниц.

Когда он изошел в нее и обессиленно рухнул рядом, Ольга открыла глаза и чуть насмешливо спросила:

— Понравилось?

Дарзиньш вздрогнул от неожиданности. Он был в полной уверенности, что она крепко спит.

— Так ты не спала? — спросил он в ответ.

Такой ответ Ольгу не устроил.

— Я тебя спросила о другом! — требовательно сказала она.

— Понравилось — не то слово! — честно признался Дарзиньш. — Я в восторге. Ты не представляешь, наверное, что значит внезапно ощутить себя шестнадцатилетним юношей. Совсем другие ощущения: свежие, откровенные, новые.

— Для пенсионера это — нечто! — согласилась Ольга. — Ты еще ничего не видел из моего репертуара. „Камасутра“, да и только!

— А что это слово значит? — спросил Дарзиньш, впервые его услышавший.

— Так называется индийский любовный эпос! — охотно пояснила Ольга. — Я ее тебе со временем всю продемонстрирую. Или почти всю. В твоем возрасте некоторые позы рискованны для жизни.

— И ты тоже! — обиделся старый Дарзиньш. — Я никогда еще так хорошо себя не чувствовал. Я уже давно изучил свое сердцебиение и давление. Скажу тебе не хвастая — пульс не более шестидесяти в минуту, а давление, можешь измерить, сто двадцать на восемьдесят.

— Поживем — увидим! — насмешливо проговорила Ольга. — Эту фразу произносит каждый режиссер молоденькой актрисе, проходящей конкурс в театре.

— Я не режиссер, а ты — не актриса! — назидательно проговорил Дарзиньш.

— Ошибаешься, милый! — ехидно сказала Ольга. — Ты здесь — главный режиссер, а уж какая я актриса, ты скоро узнаешь. Впрочем, любая женщина — актриса.

Ольга ловко соскользнула с дивана, и не успел Дарзиньш глазом моргнуть, как она мигом сбросила с себя серую шкурку „мышки“ и показалась старому „хозяину“ во всей красе молодого свежего тела.

Дарзиньш не мог глаз отвести, так красиво было ее тело. Да и все в ней было красиво: лицо, волосы, глаза, улыбка. Настолько все красиво, насколько черна была ее душа, сгоревшая в одночасье, когда любовник дал ей отлуп после того, как она пошла на страшное преступление, на убийство собственного мужа, души в ней не чаявшего.

Но не знал начальник исправительно-трудового учреждения строгого режима, что следующей жертвой по замыслу этой красивой и свежей молодки должен стать он, как мостик к свободе.

Ольга, тихо напевая „буги-вуги“, стала так вертеть своим голым телом, что у Дарзиньша, как у молодого, совсем юноши, зашевелилось его мужское естество, ставшее столь нужным ему сейчас, когда в душе зажглась последняя страсть, если не любовь.

Ольга заметила это шевеление и поспешила одобрить такой позыв:

— Ты на самом деле стал мальчишкой! Ути-пути!

И она пальчиком поиграла с ним, а затем, не церемонясь, стала стаскивать с Дарзиньша предметы его туалета, один за другим.

Дарзиньш ей не мешал, испытывая совершенно новые чувства, окрылявшие его, делавшие столь значимым, что в нем проснулось даже чувство уважения к самому себе, потому что раньше он никогда над этим и не задумывался.

102
{"b":"543677","o":1}