ЛитМир - Электронная Библиотека

Какая-то сила, которой сопротивляться было просто невозможно, подняла Алену со стула и повела к Игорю Васильеву.

И эта сила обладала столь высокой энергетикой, что она и Игоря подняла с места, чтобы бросить навстречу Алене.

Они с такой жадностью впились друг в друга, что, казалось, еще одно усилие, и они сольются в одно целое навсегда, являя собой триумф легенды о Гермесе и Афродите.

Алена, ощутив пружину мужской силы Игоря, поспешила высвободить ее из прикрытия, раздев нового партнера, а она сразу же решила, что только Игорь будет ее новым партнером в смертельных играх с Судьбою, и, не дожидаясь, когда Игорь догадается или решится ее раздеть, разделась быстро сама и, смахнув ворох папок с бессмысленными бумагами со стола, увлекла Игоря заняться на этом столе самым лучшим, что есть на свете, — любовью.

Когда они, удовлетворенные и счастливые, „вернулись на землю“, Алена посмотрела в сторону двери и сказала удивленно:

— А мы даже дверь не закрыли.

Игорь спохватился и бросился закрывать дверь на крючок.

— Представляю, какие „шары“ выкатил бы майор, застав нас в неглиже.

— Где ты видишь неглиже? — усмехнулась Алена, с удовольствием рассматривая голое тело партнера. — „В чем мать родила!“ — это я еще понижаю, но ни на тебе, ни на мне я не вижу ни одной детали неглиже.

Она села на столе по-турецки, скрестив ноги, опираясь руками на стол, выставив грудь. А глаза ее неотрывно следовали за Игорем.

Игорь поспешно вернулся к ней, словно младенец, потерявший на секунду материнскую грудь и заметавшийся в поисках теплого и родного. И опять слился с ней в объятиях.

— Тебе было хорошо? — бережно спросил он Алену.

— Не то слово! — уверила она его. — Замечательно! Восхитительно! Так высоко в небо я еще не поднималась.

— Как я чувствую, — улыбнулся Игорь, — работать мы больше не будем!

— Главное, во время одеться! — напомнила Алена. — Нам с заключенными на таком уровне общаться не разрешается. Устав не велит.

— Ты же вольнонаемная! — напомнил ей Игорь.

— Я шучу! — вздохнула Алена. — Неужели ты думаешь, что меня могли остановить погоны? Они слетели бы вместе с формой, только и всего. Королям изменяют, присягу нарушают…

Она замолчала и жадно впилась в губы Игоря.

Вася, на которого Дарзиньш так понадеялся, что он присмотрит за „лавкой“, пока он будет заниматься любовью с Ольгой, тоже заразился общим стремлением заполучить свежее женское тело.

А молоденькая толстушка, на которую Вася „глаз положил“ еще на пристани, стоила его усилий. Тихая и скромная, она на всем своем крестном пути ни разу не подвергалась насилию. Ее надо было разглядеть, потому что она не была обладательницей броской красоты.

А Вася ее разглядел. Толстушку звали Алевтина или Аля. К огромному удивлению Васи, Аля оказалась к тому же еще и девственницей. История ее попадания на строгий режим исправительно-трудового учреждения была как две капли воды похожа на истории тысяч продавщиц, попавших после училища в лапы похотливых директоров, магазинов, трестов и объединений: приглянулась она директору, и он стал домогаться ее, но все его ухаживания были отвергнуты, подарки возвращены. Тогда директор поставил ее работать на весы, отрегулированные таким образом, что довольные покупатели получали с каждого килограмма двести грамм довеска, а Алевтина — недостачу на многие тысячи рублей. „Воровку“ вызвал в кабинет директор и нагло предложил — либо она становится „раком“ прямо здесь, в кабинете, на ковре, либо ее будут ставить в ту же позу в тюрьме и на всех пересылках. Алевтина выбрала другое: тяжелой хрустальной пепельницей, стоявшей на столе директора магазина, она ударила его по виску, проломив череп, и автоматически получила за убийство десять лет строгого режима. Статью за „воровство“ покрыла статья за убийство.

Вася, к сожалению, забыл не только всех своих прежних любовниц, но и свои непосредственные обязанности, забыл про работу и про своих „сексотов“.

А майору, заместителю Дарзиньша, только того и надо было. Он вовсю развернулся, обнаружив в себе склонность к дворцовым переворотам и интригам. Он даже и думать забыл о врачихе, которая произвела на него столь неотразимое впечатление, что он на секунду почувствовал себя мужчиной, полноценным и здоровым.

И Вазген дал команду развернуть работу среди „мужиков“, подготавливая их к бунту, авторитетов, блатных и приблатненных агитировать не надо было, эти всегда были готовы бунтовать, ломать, крушить и жечь. Дай только повод.

„Смотрящий“ не мешал ему, но, со своей стороны, так как он был против бунта, отправил „на волю“ записку, предупреждая братву о беспределе „князя“, который, по его мнению и глубокому убеждению, приведет к большой крови.

Он только не учел одного — Вазген с первого дня своего появления в зоне не доверял ему и поручил своему „шестерке“ из приблатненных, для кого тюрьма — дом родной, приглядеть за „смотрящим“. „Шестерка“ прекрасно знал свое дело соглядатая, и каждый шаг „смотрящего“ был известен Вазгену.

„Смотрящий“ передал послание воровской сходке через вольнонаемного шофера, пьяницу и забулдыгу, подрабатывающего тем, что провозил для заключенных водку, чай и наркотики, пропивая и прогуливая те проценты, тот „навар“, что он имел с поставляемого товара.

Взяв записку, чтобы в свою очередь передать ее через знакомого пилота военного вертолета дальше — платили за такие пересылки очень хорошо, шофер в конце рабочего дня, собираясь выехать за ворота колонии, неожиданно обнаружил рядом с собой, на шоферском сиденье, одного из „солдат-торпед“ „князя“ зоны.

— Не шуми! — приказал тот тихо, но этот тихий голос был смертельно опасным для шофера, и он не заблуждался.

— Я все привез, как договаривались! — засуетился шофер.

— Ты все и получил! — услышал шофер голос за окном кабины.

Выглянув в окошко, шофер увидел не кого-нибудь, а самого „князя“, который никогда не появлялся в механическом цеху, да и на любом производстве, считая „западло“ не только работать, но и появляться на рабочем месте.

— Тогда в чем я провинился? — удивился шофер, у которого отлегло от сердца.

— Тебе кое-что передали помимо меня! — сурово сказал Вазген.

Шофер побледнел. Это было суровое обвинение.

— Мне записку дал авторитет! — стал оправдываться он. — Откуда я знаю, что это было сделано помимо тебя?

— Верни записку! — приказал Вазген.

Шофер беспрекословно повиновался и тут же отдал записку, которую ему вручил „смотрящий“.

Вазген, получив требуемое, махнул рукой, и ворота механического цеха медленно разъехались, открывая путь к воротам лагеря, где после тщательного обыска, большого „шмона“, машину должны были выпустить за ворота лагеря.

Но в ту секунду, когда шофер нажал на сцепление и, отжимая его на себя, включил стартер, „торпеда“, сидевший рядом, сильно ударил его длинной и острой заточкой под ребра в область сердца, пригвоздив тело к сидению.

„Солдат-торпеда“ выскочил из уже движущегося автомобиля и скрылся, а автомобиль медленно поехал по прямой к воротам исправительно-трудового учреждения.

Там его уже поджидал контролер, чтобы произвести тщательный осмотр машины и лично шофера. Правда, тщательным его только называли. В основном, контролера интересовало присутствие или отсутствие беглеца. Он только за побег отвечал, за нахождение спиртного или наркотиков срок получал сам шофер, но контролеры никаких поощрений не получали, а потому не очень-то и старались.

Контролер поднял руку, призывая шофера остановиться, но машины продолжала двигаться, и двигалась она, пока не врезалась в металлические ворота зоны.

Контролер, с трудом увернувшись от не останавливающегося автомобиля, с трехэтажным матом бросился к дверце кабины, за которой сидел шофер, и распахнул ее.

Но шофер не мог уже ответить ему. Он был мертв.

Вазген, получив послание „смотрящего“, внимательно его прочитал и изучил. В нем не было никакого криминала с точки зрения уголовной этики. „Смотрящий“ не „катил бочку“ на него, но сообщал, что „князь“ зоны готовит в сговоре с заместителем начальника колонии бунт, который может привести к большой крови и потере авторитета уголовников, а потому просто высказывал свое полное несогласие с подготовкой бунта.

106
{"b":"543677","o":1}