ЛитМир - Электронная Библиотека

— А бабы сажают мужиков не только по сто семнадцатой, — тоже усмехнулся Пан.

— На что это ты намекаешь? — побледнел Игорь, решив, что Лену арестовали, и Пан об этом что-то пронюхал.

— На понт ловишься! — обрадовался Пан. — Я имел и виду другое: бабы сажают мужиков не только за насилие, бросил-поматросил, другой приглянулся, деньгу зашибают этим.

Игорь не поверил, что на этом можно делать деньги.

— Хочешь сказать, что следователи все такие уж «тюфяки»? — спросил он.

— «Тюфяки» они или закон такой, я не знаю, — честно признался Пан, — но одну недавно зарезали. Дала парню, а потом заявление в милицию. Когда мужика за яйца прищучили, потребовала крупную сумму. Парень заплатил. Она придержала заявление и опять потребовала, чтобы он на нее машину переписал. Парень переписал. Она изменила заявление в его пользу и тут же потребовала квартиру. Парень сгоряча послал ее на три буквы. Та опять все по новой, накатала заявление, и парня упекли на семь лет. Не знаю, опустили его в зоне или нет, но когда он вернулся домой, то на следующий же день зарезал ее и всю ее семью.

— И что? — ужаснувшись, глупо спросил Игорь.

— То же самое! — вздохнул Пан. — Расстреляли его. Зарежь он только ее, был бы повод, смягчающий обстоятельства. А других он зарезал безвинных.

На крыльцо административного здания выскочил лейтенант, начальник конвоя, и заорал во всю глотку:

— Смирно! Равнение на крыльцо.

Строй подтянулся, вспомнив военные занятия в школе, некоторые умудрились и армию пройти, и вперили свои взоры на крыльцо, куда, как все поняли, должен был явиться большой начальник, скорее всего «хозяин» зоны, бог и царь в этой глуши, откуда хоть на север, хоть на юг, хоть на запад, хоть на восток, все одно — целая Бельгия или Голландия, а то и обе, вместе взятые.

Только пустые и дикие, поросшие лесами, покрытые непроходимыми болотами, непролазными чащобами, с дикими зверями и непугаными птицами, с многочисленными реками и речушками, которые трудно переплыть и негде переехать.

Когда состоялось «явление царя народу», Игорь застыл с раскрытым ртом: на крыльцо вышел собственной персоной Дарзиньш Виктор Алдисович.

Пан заметил его изумление, только опять понял его по-своему.

— Ты не смотри на его мирный и человечный вид, — тихо шепнул он Игорю, — его к нам с севера перебросили, мне уже шепнули. Попадаться ему на глаза не рекомендую. Зверь! Сожрет и не поперхнется.

Но Игорь не слушал его. Он сразу вспомнил разговор, подслушанный в туалете ресторана «Глория»: «Этого козла трудно не узнать. Его заделать мало, это — слишком легкая смерть для него… Его любимой шуткой было: сунуть в рот ствол и предложить пососать…»

Дарзиньш бегло оглядел вновь прибывших, чуть дольше задержал взгляд на Игоре Васильеве, но лицо его при этом не выдало никаких эмоций, равнодушие как лежало печатью на нем, так и продолжало лежать, означая глубокое презрение к отбросам общества.

— Слушать меня внимательно! — заговорил он негромко, но в установившейся могильной тишине все было хорошо слышно. — Дважды я повторять не стану. Вас сюда никто не приглашал, сами напросились. А поскольку я отвечаю за вверенную мне зону, тихо предупреждаю: порядок, порядок и еще раз порядок! Никаких карт, никакого пьянства и наркотиков, никакого «опускания», никаких драк и убийств. За каждый проступок, нарушение, преступление тут же последует кара. И не божья, как некоторые думают, а моя. Запомните: я тут бог, царь и герой.

Он опять пристально оглядел заключенных и дал знак своим подчиненным.

Тотчас же двое дюжих охранников приволокли невзрачного мужичка, всего избитого, в синяках и крови.

— Вот этот забыл про порядок, забыл про мое предупреждение, — продолжил Дарзиньш ровным и спокойным голосом, не повышая тона, — решил сбежать вместе со своим дружком. Дружка его пристрелили, как собаку бешеную, а этого сейчас накажут, а вы посмотрите.

Он опять сделал знак охранникам, и те мигом, привычно прикрутили неудавшегося беглеца к крепкому столбу, врытому возле вторых, внутренних ворот.

— Привести Шельму! — приказал Дарзиньш.

— Нет! — отчаянно завопил испуганный донельзя беглец. — Пощадите, меня принудил Пров. Вы же знаете, как это делается: стал при мне говорить о побеге, а потом поставил меня перед выбором, бежать с ним или перо в бок, слишком много знаю. Клянусь, я не виноват. Не надо Шельмы!

Дарзиньш подошел к беглецу вплотную и медленно достал пистолет. Затем он так же медленно поднес дуло пистолета ко рту беглеца. Тот послушно открыл рот, а Дарзиньш приказал ему:

— Соси!

Беглец отчаянно стал сосать дуло, а Дарзиньш посмотрел на вновь прибывших и сказал:

— Хорошо сосет? Теперь он и у каждого из вас сосать будет.

Повернувшись к охранникам, он рявкнул раздраженно:

— Где Шельма?

Внутренние ворота разъехались, впуская на плац здоровенную овчарку с поводырем, который с трудом удерживал ее на крепком поводке.

Беглец в отчаянии разрыдался, он думал, что сосанием дула пистолета все обойдется, но его ожидали муки пострашнее.

Дарзиньш неторопливо вытер дуло пистолета об одежду беглеца и спрятал оружие. Затем он отошел к воротам, давая обзор вновь прибывшим, и опять подал условный знак своим подчиненным.

И проводник мгновенно спустил на беглеца овчарку Шельму. Та без единого рыка бросилась, как на учениях, на беглеца, крепко привязанного к столбу, и стала рвать его тело. Тот завопил от боли, но Шельма недолго дала ему помучиться. Его вопли ее разъярили быстро, и она мощной хваткой вцепилась зубами в детородный член беглеца. И оторвала его вместе с ширинкой рабочих брюк. От такой боли беглец сразу же потерял сознание, голова его дернулась и бессильно повисла на груди, а сам он обмяк и повис на поддерживающих его веревках.

Тотчас же проводник схватил Шельму за кожаный поводок и оттащил ее, упирающуюся, от еле живого беглеца. Что-то шепнув ей нежно и ласково, он увел ее с плаца, и внутренние ворота с лязганьем за ними закрылись.

— Спектакль гонят, козлы! — еле слышно шепнул Игорю Пан. — Показательное выступление.

Показательный спектакль это был или обычный, рядовой, трудно было сказать определенно, для жертвы это был ад в любом варианте.

Охранники отвязали бездыханное тело и, подхватив за руки, поволокли беглеца в медсанчасть на лечение. Ноги бедняги волоклись по земле, оставляя две кривые полосы в теплом песке, а закинутая назад голова болталась в такт шагам охранников, идущих по привычке в ногу.

Дарзиньш крикнул вслед охранникам:

— Поставят на ноги, отправить в барак для опущенных! Бабой его сделать. Не хотел головой работать, пусть теперь работает жопой.

Глаза вновь прибывших наполнились ужасом и отчаянием. Может, только Пан да Игорь по недомыслию отнеслись с сочувствием к беглецу.

Дарзиньш вернулся на крыльцо и опять обратился к заключенным:

— Запомните: порядок, порядок и еще раз порядок! Ничего, кроме порядка! О своих заслугах в мирной жизни расскажете моему разметчику. У кого есть жалобы на здоровье? Говорите, потом будет поздно.

Павлов выступил вперед и начал:

— У меня…

Лейтенант резко оборвал его:

— Как обращаетесь? Не учили еще? Обращаться только: «Гражданин начальник лагеря, разрешите обратиться». После того как тебе разрешат, четко и ясно говоришь свою фамилию, свой срок и свою статью. Ясно?

— Так точно! — подобострастно согласился Павлов.

Он был напуган показательным спектаклем больше других именно по причине крайне плохого здоровья.

— Начинай сразу с фамилии! — велел Дарзиньш.

— Заключенный Павлов, пят лет по статье двести восемнадцать, — бодро начал Павлов. — У меня туберкулез, и я не понимаю, почему меня не отправили в лагерь для туберкулезников.

Дарзиньш несколько секунд подумал, потом что-то шепнул своему заместителю и, не удостоив ответа Павлова, вошел в административное здание.

Павлов застыл в недоумении, не понимая, что происходит. Только что начальник лагеря лично призвал жаловаться на здоровье, а через минуту он уже потерял интерес к этому вопросу.

27
{"b":"543677","o":1}