ЛитМир - Электронная Библиотека

И Ольга ей сразу поверила, только пожала плечами да пробормотала не в осуждении, а так, скорее по привычке:

— „От трудов праведных не наживешь палат каменных!“

— А это не мои палаты, — усмехнулась наивности убийцы Ама, — и не Виктора Алдисовича. Государственные. Государство дало, государство возьмет.

Ольга перекрестилась и тихо прошептала:

— Спаси меня, Господь!

Но Ама, как ни тихо шептала Ольга, все же услышала и сказала:

— Не спас и не уберег! Скольких человек ты убила?

— Двоих! — нехотя призналась Ольга.

— А они жить хотели! — строго и укоризненно проговорила Ама. — Одного ты лишила жизни, потому что хотела быть с другим. Другого ты убила из-за своей обиды. Нет такой обиды на свете, чтобы из-за нее лишать человека жизни. Только когда жизнь другого человека в опасности, только тогда ты можешь убить убийцу. Убить, чтобы спасти, а не убить, чтобы отомстить!

— Господь наказал меня! — нехотя призналась Ольга. — А ты крещеная? — неожиданно спросила она.

— Мне нельзя креститься, — ответила Ама, — нельзя в церковь ходить! Если я окрещусь, то дьявол задавит меня ночью!

Ольга вновь испуганно перекрестилась и помимо своей воли и желания предложила Аме:

— Хочешь, я расскажу тебе все?

— Очисти душу от скверны и гноя! — согласилась выслушать Ама.

Ольга собралась с мыслями и стала рассказывать Аме свою историю:

— Ты — красивая женщина и должна знать, что такое — любовь! Я пока не встретила своего второго, не знала, что это такое. В семнадцать лет вышла замуж за своего соседа, потому что он был богатый, а я — бедная. Хотелось иметь и машину, и дачу, и хорошую трехкомнатную квартиру. Все это я получила, но главного не было — любви. Вернее, любви было море разливанное, но только с одной стороны, с его, он меня обожал и готов был выполнить любую мою прихоть, а не только желание. Не старый он был, всего-навсего на пять лет старше, нормальный возраст, и семья его была в силе и со связями. Но квелый он был какой-то, слабый. Не больной, а именно слабый и торопливый. Не мог подождать, не мог довести начатое до конца, лишь бы самому получить удовлетворение, быстро-быстро. А мне было вдвойне тяжело: спать с нелюбимым, да еще и самой торопиться, чтобы что-то почувствовать. Естественно, это у меня не получалось. Росли обиды, росла неудовлетворенность. Я, конечно, не знала, как это выразить словами, лишь чувствовала это. Но раздражение постепенно перерастало в ненависть, а не в равнодушие, о котором мне все время твердила мать — „стерпится — слюбится“. Не стерпелось и не слюбилось. Год тянулся за годом, а все оставалось по-старому: он меня любил все больше и больше, а я его ненавидела все больше и больше. Но терпела, пока не появился второй. Представь себе красавца капитана, высокого, здорового, сильного. Я, как его увидела, сразу оказалась в его постели и бегала к нему по первому его свисту. Это он любил петь свою песню, аккомпанируя себе на гитаре, талантливый был, мерзавец: „Ты свистни — тебя не заставлю я ждать, ты свистни — тебя не заставлю я ждать. Пусть будут браниться отец мой и мать, ты свистни — тебя не заставлю я ждать!“ Сколько уже времени прошло, а я всю ее помню наизусть. Очень хотела я от него ребенка, но, видно, не судьба была. Единственная надежда была — забеременеть, родить и успокоиться. Мой муж был не способен сделать этого, а может, у меня какой изъян, от второго я тоже не смогла забеременеть, правда, и этот мог быть не без изъяна. С третьим проверить мне уже не удалось.

Ольга прервалась, Ама заметила, что она сделала привычное движение рукой в карман, за сигаретами, но их, очевидно, не было, потому что рука вернулась на свое прежнее место.

— Я принесу тебе сигареты! — предложила Ама.

Она прошла в другую комнату, очевидно, в кабинет Дарзиньша, и вскоре принесла сигареты „Друг“, заодно прихватив спички и пепельницу.

— Кури! — разрешила она.

Ольга жадно вцепилась, другого слова трудно подобрать, в сигареты, выбрав одну, торопливо размяла ее и, прихватив за фильтр губами, торопливо чиркнула спичкой. Спичка сломалась, она схватила вторую, но и вторая, чиркнув, погасла, не успев зажечься.

Ама взяла из ее рук коробок со спичками, зажгла спичку и дала ей прикурить, после чего приготовилась слушать.

Ольга несколько раз жадно затянулась, чтобы, как говорится, дым до кишок достал, и продолжила свой грустный рассказ:

— „Сколько веревочке ни виться, а концу быть!“ Меня, честно скажу, устраивало мое положение, когда один кормил, а другой ублажал. И не скажи мне второй, что он был бы рад, если бы я была свободна, тогда он смог бы на мне жениться, то ничего и не было бы. Я очень ловко обманывала мужа, так ловко, что он и не замечал ничего. Впрочем, даже если и замечал, то тоже умело это скрывал. Не следил за мной, не ревновал, не контролировал. Чего еще надо бедной распутной бабенке? Но эта фраза моего любимого так запала мне в душу, что ни о чем другом я уже не могла и думать. Дело в том, что все материальные блага находились в руках моего официального муженька, а не в руках его матери. Отец, умирая, оставил все ему, а мать не посмела опротестовывать завещание через суд, стыдно было, оставила все как есть. Тем более, что сын ее не обижал, и она пользовалась всеми благами наравне с ним и со мной. А в случае его смерти мы обе становились наследницами. Я это себе сразу же хорошо уяснила. Не помню, говорила ли я своему капитану об этом, скорее всего не говорила, не до того нам было, мы спешили любить друг друга до полного изнеможения. И никаких планов не строили, честно говоря. Потому меня и удивило его пожелание, я его расценила именно так, а как же по-другому, и восприняла надлежащим образом. „Значит, любит, — подумала я, — если хочет быть рядом со мной не два-три раза в неделю, а ежедневно“. И впервые поняла сама, что и я этого хочу до глубины души. Именно видеть его каждый день, каждую ночь, которые я по-прежнему вынуждена была проводить со своим любвеобильным мужем, у которого количество никак не переходило в качество. Но я уже научилась мастерски имитировать бурную страсть и не менее бурный финал, смеясь в душе над ним. Он был на седьмом небе от счастья, что такая красотка от него без ума. И он был прав, только с точностью до наоборот. Я была без ума от ненависти к нему, от такой жгучей ненависти, что, сама не знаю, как ему это не бросалось в глаза. Любовь слепа? Но не настолько же. И я стала его презирать. Представляешь? Я ему изменяла, и я же его презирала! И ничего не могла с этим поделать. А мысль об убийстве запустить под череп, что ежа запустить, колется и колется, покоя не дает. И я постепенно привыкла к мысли, что мужа надо убрать из жизни, но так, чтобы самой не „подставиться“ и наследства к тому же не лишиться. Любовь мужчины крепче, если у женщины что-то есть в загашнике, помимо тела. У одних это — образование и хорошая работа, у других — сила духа такова, что любого мужика уведет от любой жены, как теленка на веревочке. А я была малограмотной красоткой, муж меня не желал отпускать учиться, боялся, что среди многих молодых парней найдется один, который уведет его кралю. Мужик у меня был мастеровой, „золотые руки“, ремонтировал и красил машины так, что у него всегда была очередь желающих на полгода вперед, деньгу зашибал громадную, его отец этим делом тоже занимался, все свои связи, все свое умение передал сыну, чтобы тот пользовался до конца дней своих. Он и пользовался. И конец его был уже близок.

Женщина, может, и не такая умная, как мужчина, но, если что задумает, так непременно доведет это до конца, и ничто ее не остановит. Жили мы на пятом этаже многоэтажного дома. И вот затеяла я как-то по весне окна мыть. Открыла обе фрамуги, а подоконник возле большой густо намазала свиным жиром. Подоконник и со стороны улицы так же густо намазала. А после, стоя возле маленькой фрамуги, позвала на помощь мужа, чтобы он меня поддержал, когда я стану мыть стекло неоткрывающейся части окна. Он охотно бросился мне помогать, поскользнулся, а я помогла ему выпасть в нужном направлении. И закричала вовремя, чтобы остаться в стороне. И все это почти на глазах матери. То есть она не видела, как я его столкнула, обернулась на мой крик, увидев как раз то, что нужно: как я пыталась с риском для собственной жизни поймать выпавшего из окна мужа. А пока она бегала во двор, как будто можно было таким образом его спасти, я чисто вымыла подоконник, отмыв от жира, так что никакая экспертиза ничего не обнаружила, да она и не старалась, его ботинки, в которых он грохнулся с пятого этажа, отправили на экспертизу лишь после моего сенсационного признания в двух убийствах. На похороны пришло столько народу, что я впервые взглянула на мужа другими глазами, оказывается, его многие ценили и любили, и не только мужчины, я видела парочку зареванных смазливых мордашек девчонок, которые метали изредка на меня мстительные взгляды, полные ненависти и презрения. Глаза мои плакали, а сердце пело, наполняясь радостью и ощущением свободы. Быть молодой и богатой вдовой, скажу я тебе, это не так уж и плохо. Первую же ночь после гибели мужа я провела в объятиях моего любовника, и мать мужа мне не посмела ничего сказать, в завещании все, как оказалось, было записано на мое имя. А после похорон я рассчитывала на то, что мы с моим капитаном будем неразлучны. Но не тут-то было. Этот негодяй решил жениться на дочери своего полковника из генштаба, чтобы успешнее было делать карьеру. И заявил мне об этом на следующий же день после похорон. У меня сразу сердце оборвалось и улетело куда-то, куда, не знаю, так его с тех пор и не видела. Дождалась я, пока мой ненаглядный изменщик, насытившись моим телом, уснет, тихонько вытащила из ящика стола его пистолет и всадила пулю ему в висок. Вложила пистолет в его правую руку и ушла, не позабыв стереть за собой все следы пребывания. Взяли меня на следующий же день. Оказалось, мой капитан был левшой, на что я, к сожалению, не обратила внимания, а то сделала бы все как надо. Раскрутили меня, и я с горя призналась сразу в двух убийствах.

97
{"b":"543677","o":1}