ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Мир-Джавад скоро увел «молодых» в спальню. Провожали их со смехом, с сальными шуточками, с гнусными предложениями. Гюли со страхом смотрела на Мир-Джавада. «Неужели положит ее в постель к старику? Потешиться захотел?»

Но Мир-Джавад, никого не стесняясь, разделся догола и залез в постель, приготовленную для «молодых».

— Раздевайся и иди ко мне, — приказал он Гюли. — Или тебе этот старик понравился? Так я встану… Только не уступить ему место, а убить его.

Гюли начала было раздеваться, но застыдилась, покраснела и умоляюще посмотрела на Мир-Джавада.

— Что, этот старый хрен тебе мешает? — изгалялся наглец. — Эй, старый хрен, ты слышал? Мешаешь своей законной жене. А каждое ее слово для тебя — закон. Принеси маленький столик, поставь на него вино, фрукты и исчезни. Рядом есть маленький чулан, ты не забыл его, я думаю, сегодня переночуешь там, чтобы гости думали, что ты спишь в нежных девичьих объятиях… Да, пока не забыл: возьми в моей сумке простыню, забрызганную кровью, через два часа выйдешь к гостям и продемонстрируешь ее со счастливым видом. Задание понял?

Старик мрачно кивнул головой. Мир-Джавад нахмурился.

— Не слышал, повтори!

— Через два часа со счастливым видом выйду к гостям и продемонстрирую символ ее невинности. Если гости не помрут от смеха, то останутся довольны.

— Если кто начнет умирать от смеха, мне доложат, я ему помогу… умереть.

Старый «молодожен» поставил к кровати столик, на него поставил вино и фрукты, достал из сумки Мир-Джавада заранее заготовленную простыню со следами чьей-то невинности и удалился в расположенный рядом со спальней чулан.

Гюли медленно раздевалась, ощущая необычное волнение и новизну. Будучи на пятом месяце беременности, она ни разу, по сути, не познала до сих пор мужчину. Это была ее, по-настоящему, первая брачная ночь. Гюли потушила свет и легла в брачную постель рядом со своим любовником, отцом ее будущего ребенка.

А в это время ее законный муж лежал без сна в чулане и думал о сыне, о тех огромных жертвах, которые он принесет во имя спасения его жизни, выжидая обусловленного срока, когда за ним придут, и он обязан будет разыгрывать комедию, удостоверять чистоту навязанной ему жены, кто женой ему не является, и следовательно, признать себя отцом чужого ребенка, во имя спасения своего…

И вот этот позорный момент настал. Люди Мир-Джавада поднялись за ним и отвели его к гостям. Гости встретили «счастливого молодожена» пьяными, сытыми смешками. Изображая изо всех сил счастье на лице, старик, несчастный муж и отец, развернул простыню и продемонстрировал свежие пятна крови. Раздались приветственные крики, одобрительные возгласы, даже хулиганские выкрики. Но лишь на мгновение опустилась тишина, сосед старика домами ехидно произнес:

— Ты, как святой, можешь творить чудеса. Впрочем, ни один святой еще такого чуда не сотворял, ты — первый.

Каждое его слово было словом его смертного приговора. Утром соседа арестовали, днем судили с группой «заговорщиков», причем все заговорщики охотно его признали за своего, а вечером расстреляли… Если бывают убийственные шутки, то эта была самоубийственной.

Мир-Джавад стал демонстрировать свое всесилие.

Незаметно пролетели зима и весна. Муж Гюли по ее требованию переписал на нее свой дом и все имущество и жил в своем доме теперь как квартирант. Вдова жалела его и ухаживала за ним, кормила, стирала белье, а Гюли не обращала на него никакого внимания, словно его и не существовало. Человек так уж устроен: любит тех, кому делает добро, и ненавидит тех, кого обидел или причинил зло, вольно или невольно. Шофер влюбленно ухаживал за Гюли, стараясь ей во всем угодить, ловил каждый ее взгляд, а его жена тихо ревновала к своей дочери, молчала, но следила за каждым их шагом.

Летом мать Гюли родила девочку, а Гюли мальчика. Ее первые роды прошли тяжело, и Гюли предстояло пробыть в роддоме для избранных не менее месяца. Мир-Джавад навещал ее, но не ежедневно.

— Начальник не может проявлять к своей подчиненной повышенного интереса, — так он успокаивал ее.

На самом же деле Мир-Джавад охладел к Гюли. Он увлекся одной эстрадной певицей. Женщина оказалась несговорчивая, а Мир-Джаваду было трудно ее арестовать по подозрению в шпионаже и три законных дня предварительного следствия наслаждаться ею. Мир-Джавад почти каждый день приезжал в тюрьму навещать молоденьких арестованных. Новенькую переводили в специально оборудованную камеру, где стояла никелированная кровать с мягкой сеткой, в камеру приносили деликатесы и спиртные напитки, и Мир-Джавад три ночи проводил в тюрьме. Насладившись свеженькой, Мир-Джавад выпускал ее на свободу, даже если она на самом деле была шпионкой. Но если девица упрямилась, то ее за руки, за ноги привязывали к спинкам кровати, и Мир-Джавад получал свое, но и том случае после него выстраивалась очередь стражников, все, кто был свободен и имел желание, больных венерическими болезнями ставили в конец очереди, и бедная жертва против своей воли обслуживала всех. Иногда слабые жертвы испускали дух под очередным потным и вонючим телом. Если скандал не удавалось замять, то стражники бросали жребий, и того, кому он выпадал, «с позором» изгоняли с работы. Наверх отсылался рапорт о принятых жестких мерах, а Мир-Джавад пристраивал неудачника где-нибудь в районе.

Но Нигяр, так звали певицу, принадлежала к тем кругам, куда еще Мир-Джаваду был заказан вход и куда он рвался войти. Может, поэтому Мир-Джавад жаждал ее любви, восхищения, ее привязанности. А эта «неблагодарная» отказывалась его видеть, отсылала обратно дорогие подарки. Но самым обидным для Мир-Джавада оказалось то, что Нигяр была женой Касыма-всезнайки, изводившего его насмешками в школе. Касым работал конферансье, вел концерты своей жены, заполняя паузы между номерами шутками, юмористическими миниатюрами… Жена ему, очевидно, рассказала об ухаживаниях Мир-Джавада, и Касым прошелся по нему с эстрады, не называя имен, но Мир-Джавад все понял, он уже научился понимать с полуслова, а Касыма-всезнайку он всегда понимал. И всегда у него появлялось желание шлепнуть Касыма, как муху, он ненавидел этого наглеца, нахала.

Да руки коротки. Касым был родственником самого Атабека, не ближним, но родственником. И голыми руками его взять было невозможно. Тем более что на всех правительственных концертах Касым говорил правильные слова, только те, что разрешается говорить. Но на правительственных концертах Касым выступал не так часто. А на обычных концертах Касым, как доносили не раз Мир-Джаваду, позволял себе двусмысленности, которые сам же и называл: «кукиш в кармане показывать».

Времена менялись, а Касым так быстро меняться не умел. Ему часто стал сниться странный сон: что у него вырастают крылья и он бросается с утеса, чтобы лететь, лететь далеко, сквозь черноту ночи к горизонту, играющему сполохами зари, но крылья начинают по перышку разлетаться, и какими беспомощными оказываются руки в воздухе, как они бессильны, им не на что опереться, не за что ухватиться, а пропасть бесконечна, и, падая, Касым постепенно растворялся в воздухе, вернее, сливался…

Мир-Джавад решил попытаться уничтожить Касыма, «подловить» его на чем-нибудь. Для этого ему Нужна была квалифицированная помощь. Поэтому он и вызвал к себе известного в городе и по всей стране писателя Эйшена. Писатель, Мир-Джавад это хорошо знал, подрабатывал на эстраде и в цирке, писал скетчи, репризы, скрывшись под псевдонимом Пендыр. Вызов в инквизицию уже вызывал трепет почтения в законопослушных сердцах граждан, для очень многих этот вызов оказывался последним, и домой они больше не возвращались. Поэтому писатель, бледный, как стена, смотрел заискивающе на Мир-Джавада и был готов на все. Мир-Джавад долго занимался списками «заговорщиков», не обращая ни малейшего внимания на Эйшена. Затем он милостиво заметил его.

— Дорогой Эйшен! Вы давно уже тут? Эти секретари ничего не смыслят в посетителях. У них для всех одна мерка. А я заработался, сил нет.

— Ничего, ничего, — залепетал Эйшен, — я подожду, времени у меня много, не на работу.

15
{"b":"543678","o":1}