ЛитМир - Электронная Библиотека

«Взяли бы, да и бросили меня в Волгу; я бы рада была, — между тем продолжала Цеховская. — «Казнить-то тебя, говорят, так с тебя грех снимется, а ты живи да мучайся своим грехом». Да уж измучилась я! Долго ль мне еще мучиться!» «Откуда это? — гадал Мирошкин. — Волга… Какая-то наша классика. Сколько, однако, в Чертаново талантов — и поют, и декламируют…» «Заткнись!» — кто-то, выглянув из окна, попытался унять Лидию Казимировну, но она не сдавалась: «Для чего мне теперь жить, ну для чего? Ничего мне не надо, ничего мне не мило, и свет божий не мил! — А смерть не приходит. Ты ее кличешь, а она не приходит. Что ни увижу, что ни услышу, только тут больно…»

Понемногу успокаиваясь после пережитого стресса, Андрей Иванович огляделся и определил свое местоположение. Оно было на редкость удачно — от дома его отделяли «ракушки», а сбоку прикрывал остов автомобиля. Одно время, когда остов был «Волгой» ГАЗ-24, она вызывала живейший интерес Мирошкина. За два года, пока Андрей Иванович жил здесь, машина ни разу не сдвинулась со своего места даже на сантиметр, так и стояла закутанная в чехол всю осень и зиму. С наступлением весенних теплых дней возле автомобиля появлялся ее владелец — старик-пенсионер, живший в одном подъезде с Мирошкиными. Он снимал со своей «красавицы» материю, сидел в кабине, перебирал мотор, заводил, чистил, что-то подкрашивал, проводя около машины все дни напролет. Из стоявших по соседству «ракушек» выезжали знакомые, здоровались. По их жестикуляции Мирошкину, смотревшему сверху, из окна, было понятно, что они предлагают Петровичу или Палычу наконец сесть и проехаться, но безрезультатно. Над стариком посмеивались. Иногда мужики собирались около машины, выпивали с ее владельцем. Было ясно, что возня вокруг автомобиля продолжается уже лет десять как минимум. Всю эту дворовую «клубную жизнь» Мирошкин наблюдал со скрытой иронией — неподвижная белая «Волга» с ее владельцем, гордым одним обладанием когда-то «статусной» машиной, была еще одним развлечением для глаз (наряду с буксующими зимой в снегу машинами и голой женщиной в окнах дома напротив). Однако прошлой весной случилось страшное — в заветную «Волгу», стоявшую, кстати, на газоне между деревьями, хоть и на углу, у поворота — в полной безопасности, — на полном ходу влетела иномарка. Ее водитель не вписался в поворот. У «Волги» был сильно поврежден левый бок, другим боком ее вмяло в дерево, под которым она стояла, пострадала и иномарка (джип какой-то, Мирошкин, не разбиравшийся в автомобилях, не смог определить какой, услышав звук удара, он затем, как всегда, лицезрел происходящее из окна), но ее хозяин попытался скрыться. Не тут-то было! Нескольких минут, которые злодей потратил на то, чтобы выйти из своего авто, осмотреть его повреждения и вновь усесться за руль, хватило на то, чтобы к месту происшествия сбежались местные мужики. Иномарку окружили, народу набралось много. Казалось, нарушителя — молодого, кстати, парня — примутся линчевать. Мирошкин был потрясен, он никак не ожидал со стороны народных масс такой активности. Наконец привели владельца «Волги». Видимо, он не вполне хорошо соображал — так пенсионер был поражен. Старик больше молчал, лишь иногда произнося что-то укоризненное и разводя руками. Собравшиеся шумели. Владелец иномарки брезгливо улыбнулся, залез в салон и, вернувшись с борсеткой, извлек из нее несколько бумажек. «Крутой, — оценил Андрей Иванович, — доллары». По губам крутого, стоявшего лицом к дому, было понятно — он спрашивал: хватит ли? Старик взял деньги, мужики расступились — спорить стало не о чем, за ремонт «Волги» поданного было более чем достаточно. Иномарка уехала. Выразив пострадавшему соболезнования, соседи разошлись весьма довольные собой. Старик еще часа два ходил около своей покореженной «ласточки», открывал и закрывал двери, ковырял краску… Весь следующий месяц он торчал у машины каждый день, ничего, правда, не предпринимая для ее ремонта. Мирошкину казалось: дед попросту не решается начать починку «Волги». Для этого машину надо было сдвинуть с места — действие, которое ее владелец, похоже, никогда не производил. Было заметно, что старик сильно сдал… Во время урагана дерево, покореженное ударом, не выдержало и рухнуло на «Волгу», продавив ей крышу и выдавив стекла. Больше владельца у машины Андрей Иванович не видел — тот вскоре умер. Когда Мирошкины вернулись из Термополя, машина окончательно превратилась в груду металлолома — за несколько месяцев ее обобрали нуждавшиеся в запчастях. Разглядывая теперь то, что от нее осталось, Андрей Иванович задумался о превратностях судьбы и о роли природных сил в жизни человека. Вспомнилась его несостоявшаяся диссертация: «Что теперь делать? Увижу ли я ее когда-нибудь готовой, напечатанной на бумаге?»

«… Уж коли не увижу я тебя, так хоть услышь ты меня издали! Ветры буйные, перенесите вы ему мою печаль-тоску! Батюшки, скучно мне, скучно!» — закончила свое выступление Цеховская и шумно захлопнула окно. В детском саду зааплодировали. Мысль о бумаге дала размышлениям Андрея Ивановича новое направление — все свои «дела» он сделал, следовало выбираться из-за «ракушек», тем более что октябрьский вечер бодрил, начали падать снежинки, а между тем запасов туалетной бумаги у него не осталось, так как все было потрачено в школе и институте. Покопавшись в карманах джинсов, Мирошкин залез в сумку, без всякой надежды на успех. Ну, действительно, не рвать же «Мазепу» Костомарова, которого учитель взял почитать?! О счастье, за подкладкой — место, которое Мирошкин использовал как дополнительное отделение, — мелькнула стопка бумаги: «Что это? Ба, да это же сочинение учеников пятого «А» класса на тему «Кто такой цивилизованный человек?» Андрей Иванович уже пару недель назад собрал эти работы, да так и не удосужился проверить — сначала все некогда было, а потом он про них забыл, похоже, и ученики также о них уже не помнили. Теперь эти листочки пришлись очень кстати. Бумага была жесткая и скользкая — совсем не предназначенная для туалета. Андрей Иванович извел, наверное, треть пачки, и все равно остались ощущение дискомфорта и острое желание поскорее принять душ. Скорее домой!

Мирошкин протиснулся между «ракушкой» и тем, что было когда-то «Волгой», и вылез на асфальт недалеко от помойки. В контейнере рылась женщина, а рядом с ней сидела собака и стояли две большие сумки. Увидев Мирошкина, овчарка поднялась и глухо зарычала. Хозяйка отвлеклась от помоев и скомандовала: «Сидеть!» Собака послушно замолчала и села, а хозяйка — полная немолодая тетка, — обращаясь, то ли к мужчине, вылезшему к ней из-за машины, то ли ко всему человечеству сразу, принялась возмущаться: «Это сколько же всего выбрасывают! Сколько вещей, продуктов! Хлеб выбрасывают! Мы в деревне хлеб берегли, а тут — почти целая буханка!» Андрей Иванович пошел к подъезду. Он знал и эту женщину, и ее собаку — они тоже были из его дома. С наступлением темноты тетка регулярно выходила на свой промысел — шарить по помойкам — а при приближении кого-нибудь начинала возмущаться царившей бесхозяйственностью, прикрывая таким нелепым образом свою нищету, дескать, роюсь не из-за нужды, а потому что обидно — добро пропадает. Ее вечно голодная овчарка была не столь манерна. Хозяйка частенько выпускала ее побегать по улицам самостоятельно. Умное животное знало дорогу обратно и весь день носилось по близлежащим помойкам в поисках съестного. Ирка, семья которой всегда держала собак, сочувствовала овчарке: «Бедная, она даже не гуляет, а все время только еду ищет». Ирка, Ирка! Андрей Иванович поднял глаза — оба окна его квартиры были освещены. Мирошкин вспомнил, как вот так же он впервые, следуя указаниям Завьяловой, взглянул на эти окна. Было это летом, примерно через неделю после их примирения. Тогда стояла жара — градусов тридцать пять — июль все-таки. Они приехали смотреть квартиру, и район тогда понравился Андрею — много зелени, тихо. Но даже если бы деревьев было меньше, а рядом шумела оживленная дорога, такая как Волгоградка, Мирошкину все равно бы здесь понравилось. Ведь он уже тогда знал, что будет здесь жить. В своей квартире! В Москве!

100
{"b":"543680","o":1}