ЛитМир - Электронная Библиотека

Впереди его ждала новая жизнь. И Андрей втягивался в нее постепенно. На «Пражскую» Мирошкин переехал один — ему удалось убедить Ирину пока пожить у родителей — в их квартире не было мебели, Мирошкин спал на полу, на тонком матрасе, но не заставлять же Ирочку идти на подобные испытания?! Здесь отсутствовал холодильник, Андрею, привыкшему к «спартанским условиям» (что он имел в виду, Мирошкин вряд ли бы смог объяснить), конечно, было не привыкать, но Ирочка… Да и на работу с «Пражской» Ирочке ездить гораздо дальше, чем от «Октябрьской». Завьялова согласилась, и жизнь пошла новым старым порядком — Андрей ездил в школу (начался учебный год), в библиотеку, архив, Ирина — в институт, когда ей хватало сил, она приезжала к нему, привозила поесть что-нибудь домашнее. Ремонт шел вяло — по выходным. Все это Мирошкина вполне устраивало. Правда, Ирина в какой-то момент попыталась взбунтоваться и все-таки въехать в квартиру. Помог случай — до начала отопительного сезона нужно было бы покрасить облезлые батареи, пара купила краску — белую для кухни и фиолетовую для комнаты, под цвет обоев. Последняя дала изумительный цвет, придавший огромной старой комнатной батарее особый шик, но при этом по квартире распространился такой ядовитый запах, что даже Мирошкин собрался было бежать в Заболотск, хотя в итоге остался — на кухне. Неделю у него болела голова, в квартире стоял холод собачий из-за открытых окон, но он выжил сам и выжил-таки Завьялову к родителям.

Теперь предстояли работы повышенной сложности — положить плитку на кухне (вокруг раковины и за плитой). В ванной, к счастью, несколько рядов кафеля имелось. Выбор строительных материалов дался непросто, но победа на этот раз осталась за Ириной — как женщина она собиралась проводить на кухне больше времени, чем он, а потому имела больше прав решать. Тем более что, как и во всех предыдущих случаях, платила Завьялова. Сумма более чем в семьсот тысяч, оставленная его подругой в тот день в магазине, потрясла Мирошкина. Плюс — такси-доставка. Сидя в машине, Мирошкин недоуменно рассматривал выхваченный им из пакета чек. Нет, ошибки не было: раствор, затирка, плитка (четыре коробки, какое-то мудреное итальянское название) и цена — «756000 руб.». Стена на кухне, к счастью, оказалась ровная, клали они кафель медленно, два выходных подряд, начав от раковины, с таким расчетом, чтобы, сведя кладку к газовой плите, ею и прикрыть огрехи. Намазывая «золотую» плитку раствором и приставляя к стене, Мирошкин почему-то вспоминал кума Тыкву из произведения Джанни Родари — тот так же бережно относился к покупаемым им кирпичикам, из которых в результате усилий всей жизни слепил себе конуру. За газовой плитой плитку действительно пришлось резать, но попытка распиливать ее ножовкой по металлу ничего не дала. Тогда Андрей, примерившись, расколол пять штук, каждый раз вздрагивая при ударе молотком от волнения и вскрика, который издавала стоявшая рядом Завьялова. Идеально, конечно, и не могло получиться, но плита действительно скрыла часть неровностей, а кое-какие острые углы сколов удалось замазать затиркой. В общем, они остались довольны своей работой.

Траты Завьяловой, которые Мирошкин вдруг посчитал, его поразили. Он не верил в то, что все деньги были накоплениями девушки. Следовательно, ей их давали родители. Эта мысль смутила Андрея. Зная характер Валерия Петровича, он был уверен — тот спросил у дочери о доле участия ее молодого человека. Но вся эта неприятная ситуация была настолько тщательна скрыта от него Ириной, что Андрей даже о ней и не задумывался. И хотя он успокаивал себя тем, что это-де их (Завьяловых) квартира (ее после ремонта, если что, дороже можно будет сдавать и т. д.), но себя было не обмануть — усилия Завьяловой его тронули. «Декабристка, — определил он, — на таких и женятся». Нервная работа с плиткой сблизила мужчину и женщину еще больше. Андрею хотелось что-нибудь сказать Ирине, что-нибудь такое, особенно ласковое, приятное ей… И он сказал. Условия для этого создали его родители. Иван Николаевич, как-то оказавшийся по делам в Москве, заехал проведать сына. Был будний день, Ирина находилась в институте, потому ее не ждали, у Андрея не было занятий в школе, в библиотеку же, зная о приезде отца, он также не пошел. Войдя в квартиру, Мирошкин-старший моментально вытаращил глаза от запаха не до конца выветрившейся краски. Дальше с таким выражением лица он и ходил по квартире, разглядывая условия жизни его сына. Напоследок, попив чаю, он пригласил в следующие выходные Андрея с Ириной приехать в гости в Заболотск. «Хоть с мамой ее познакомишь, — сказал он и, пристально взглянув в желтое лицо сына с темными кругами вокруг глаз, добавил: — Заодно поешь по-человечески и на свежем воздухе побываешь». Андрей отдал ему «Золотой горшок», Иван Николаевич смутился, стал говорить что-то бодрое: ты Андрей-де «сделал правильный выбор» и т. д. Но было заметно, как ему неудобно от мысли, что он слишком приоткрылся перед сыном, и, выходит, зря…

Когда, спустя несколько дней, Андрей и Ирина вошли в квартиру Мирошкиных, стало понятно, что родители встречают не девушку сына, а свою будущую сноху. Завьялова это поняла и оценила, а родители поняли, что она поняла это, и оценили то, что она, преисполненная благодарности за поддержку, постаралась им понравиться еще больше. Ленка тоже смотрела на Завьялову, как на что-то неизбежное, с чем придется сосуществовать. Этим она, в свою очередь, поддерживала родителей. За столом царило воодушевление, которое должно было сказать Андрею: «Смотри, как всем хорошо вместе! От тебя только и зависит, чтобы всем этим людям и тебе прежде всего было всегда так хорошо». И характер разговоров соответствовал обстановке, направляя мысли Андрея по определенному пути.

Вечером, уезжая из Заболотска, Андрей был настолько взвинчен родственниками, что даже думал, будто обожает Завьялову — такая она умница, такое между ними было тогда единение. На платформе неподалеку в ожидании электрички стояла пожилая интеллигентная пара — по виду муж с женой, а возможно — просто давнишние соседи по дому. Как и Андрей с Ириной, пожилые были слегка выпивши, что делало их еще более симпатичными для молодых. Андрей вслушался. Дама с чувством проговорила, как видно, продолжая давно начатый разговор: «Как жаль, что я не успела расспросить маму о том, как она жила, какая тогда была жизнь». И, помолчав, добавила: — «А представляешь, как тебе будет грустно, если я умру?» Мужчина вздохнул, у него видно также было элегическое настроение, и произнес в ответ: «Есть такие стихи: «Листья тополя падают с ясеня. Не х… я себе, не х… я себе…» И от этой бессмысленной фразы и от всего их разговора Мирошкину вдруг стало хорошо-хорошо и весело и все вокруг стали вдруг хорошие-хорошие, а Завьялова в особенности. Сказывался принятый у родителей алкоголь. И вот тут-то Андрею захотелось сказать Ирине приятное, то самое, чего она от него давно ждет. Мирошкин сказал это уже в электричке, когда они уселись на скамейках друг напротив друга. Он даже встал на одно колено. Ирина ответила согласием, в чем Андрей и не сомневался. Потом поехали на «Пражскую», в свой дом. По дороге (в то время Мирошкин еще не называл ее «дорогой жизни») он купил в ларьке дорогое импортное шампанское, именно тогда впервые, двигаясь по улице Красного Маяка, Андрей обратил внимание на «золотое дерево»… Бутылку распили на кухне, легли на матрас и, удовлетворившись одним «разом», уснули.

В следующие три месяца жизнь закрутилась с такой скоростью, что Андрею иногда казалось: он не успевает чего-то додумать, что-то сообразить, понять, а правильно ли он делает, совершая все эти поступки? Он даже и не управлял своими действиями — просто, встав на избранный путь, следовал по нему, подчиняясь некой логике событий: попросил у девушки руки — получил согласие, значит, следующий шаг — утрясти этот же вопрос с ее родителями. И вот Мирошкин, одевшись, как на вручение диплома, явился в квартиру на «Октябрьской», пред очи Валерия Петровича и Татьяны Кирилловны. В руках Андрей держал два букета цветов (Ирке — розы, Татьяне — гвоздики) и бутылку шампанского — все сватовство обошлось ему в полторы сотни тысяч. Он не был у Завьяловых уже несколько месяцев, и увиденные изменения его насторожили. Молодому человеку показалось, что вещей стало меньше, полки шкафов опустели, зато вдоль стен комнат выросли поставленные одна на одну коробки. Казалось, Завьяловы собираются переезжать, что было маловероятно, или делать ремонт, что казалось реальнее, — у них ведь ранее царило такое запустение. Андрей даже подумал, что его будущих родственников вдохновил их пример. Придумав это, он предпочел ни о чем не расспрашивать ни Ирину, ни ее родителей. В конце концов до них ему не было никакого дела. Жить с ними молодые не будут, вот если бы предстояла иная перспектива, тогда… Но, нет, иной перпективы не было — Мирошкин великолепно осознавал: не подвернись этот вариант с квартирой на Красном Маяке, хрен бы он сегодня распинался перед родителями Ирины и сидящим рядом с Завьяловыми Амиром, уговаривая их отдать за него свое «сокровище», а его с нынешнего дня считать еще одним сыном. Все его фразы были какие-то книжные — это он сам понимал, Завьяловы реагировали вяло, Андрей даже подумал, что слушатели не очень-то верят в его искренность, но также следуют установленному порядку действий.

108
{"b":"543680","o":1}