ЛитМир - Электронная Библиотека

Поначалу казалось, что его надежды быстро оправдаются. Даже сдержанный Иван Николаевич, решив проводить сына на первый экзамен — «мало ли что, все-таки в Москву едет, электричка, метро», — был поражен тем количеством девиц, которые столпились на первом этаже институтского корпуса на Юго-Западе Москвы, собираясь вместе с его сыном проходить вступительные испытания. Конкурс был серьезный — восемь человек на место. Оказалось, многие в Советском Союзе тогда разделяли веру в то, что «кто владеет информацией, владеет миром». Глядя на летних испуганных девушек, которые составляли явно больше половины от числа абитуриентов, Андрей и предположить не мог тогда, что его надежды на скорую потерю невинности будут жестоко обмануты.

Помочь Мирошкину в поступлении взялся все тот же Александр Владленович. Узнав, что Андрей, единственный из школьного исторического кружка, собрался идти по его стопам, расчувствовавшийся Кураш, несмотря на страшную занятость политической борьбой, снабдил ученика толстым пособием под редакцией Орлова и, самое главное, раздобыл где-то примерные вопросы к экзаменам в МГПИ по своим предметам — истории и обществоведению. Далее к делу подключилась Ольга Михайловна, которая начала таскать сыну подшивки «Огонька», выбирать из поступавших в ее библиотеку журналов и газет статьи по вопросам экзамена по истории, а затем достала где-то невзрачные брошюрки, представлявшие напечатанный на ротапринте экспериментальный курс обществоведения, учитывавший новейшие веяния в экономике и политике. И без того много читавший Андрей теперь поглощал информацию в огромных размерах. Казалось, что после такой подготовки научить его на истфаке уже ничему не смогут. Он поступил, набрав на трех экзаменах четырнадцать баллов из возможных пятнадцати (одну четверку получил по сочинению), и, отучившись один день, уехал на картошку.

Здесь его неприятно поразило то, что на вступительных испытаниях отсеялись все мало-мальски симпатичные девицы. «Ничего, ничего, — успокаивали их старшекурсники, приехавшие на сбор корнеплодов в качестве бригадиров, — не расстраивайтесь. Всем известно, что на истфаке всегда учатся самые страшные девки. Но в нашем корпусе есть еще факультеты иностранных языков, начальных классов, дефектологический, физкультурный, наконец. Там одни телки, и большинство — первый сорт. Они тоже знают, что на истфаке учатся самые интеллектуальные ребята. А потом, если и ваших матрешек переодеть из ватников в платья, что-то может получиться». Историям про первосортный «иняз, начфак и деффак» хотелось верить, хотя немного смущало, что те же старшекурсники, уже год-два имевшие возможность лакомиться этими деликатесами, выбрали из «второго сорта», собравшегося на картошке, последние более-менее сносные экземпляры и закрутили с ними романы.

Спасение урожая-90 затянулось. Постановление правительства задержало студентов на картошке до второй половины октября — вплоть до появления на полях первого снега. Страну лихорадило от продовольственного кризиса. Но каждый из студентов, побывавший в поле, наверное, его только усугубил, поскольку, покидая гостеприимный колхоз, все они увезли по огромному мешку картофеля. Никакой студенческой романтики почти ни с кем из свежепоступивших историков на картошке так и не произошло. Пребывание в полях родной страны утомило настолько, что Мирошкин чувствовал почти физическую потребность вновь оказаться в лекционной аудитории. Когда со своим новым приятелем Александром Куприяновым — красивым брюнетом и горячим русским патриотом — он вступил в эту самую аудиторию, первое, что Мирошкин увидел, была девушка, показавшаяся ему эталоном красоты. Не желая упустить своего шанса, Андрей бесцеремонно уселся рядом с ней на первый ряд, место в котором она занимала. Куприянов, хмыкнув, сел на некотором расстоянии от них. Они оказались в одной группе. Перед семинаром Куприянов, сдавший экзамены на одни пятерки и назначенный старостой, держа в руке список, представил всем их новую однокурсницу, которая почему-то не ездила на картошку: «Ирина Мешковская». Мешковская улыбнулась, выслушала имена присутствующих и уселась за свою любимую первую парту.

Она была необычной. В отличие от остальных девочек курса, одевавшихся в джинсы или платья, Ирина была одета в костюм — пиджачок и облегающую юбку по колено. Но самой интригующей деталью ее одежды были матерчатые перчатки, которые она не снимала ни на лекциях, ни в столовой. Со стрижкой «каре», красиво накрашенная, темноволосая, Мешковская казалась Андрею похожей на иностранку, француженку, хотя ни одной живой француженки он в жизни не видел. Позднее он объяснял себе, что «кинулся» на эту «леди» сгоряча, устав от девчонок в телогрейках, которых наблюдал на картошке. Но тогда, вначале, Андрей не заметил ни полных ног Мешковской, имея которые не следовало носить столь открытые костюмчики, ни слегка крючковатого носа с небольшой горбинкой — детали, которые через какое-то время начали его раздражать. Он видел только яркую эффектную брюнетку с большим бюстом. Сначала молодые люди вместе ездили в Историческую библиотеку, потом они начали сообща ходить обедать, а однажды, уже в конце ноября, не пошли на пару по английскому языку. Ирина знала язык хорошо, она окончила спецшколу, Андрей языка почти не знал, и ему повезло, что в тот год на вступительных по языку сдавали не экзамен, а зачет. Таким образом, ни он, ни она ничего не теряли в результате этого прогула. Было холодно, юноша и девушка дошли до какого-то пруда в окрестностях института и присели на скамью. Спустя примерно полчаса они начали целоваться. Вернувшись в аудиторию, Мирошкин пересел от Куприянова к Мешковской, которая до этого сидела одна — как царица. Эти изменения в личной жизни друга не оставили Куприянова равнодушным. Как-то староста подошел к Андрею и, нервно поглаживая чрезвычайно портивший его темный пушок под носом, который тем не менее он намеревался вырастить в усы, предложил рассказать анекдот.

— Еврея отправили копать землю, он и спрашивает: «Почему лопата без моторчика? (Куприянов произнес «моторчик» нарочито грассируя: «мотогчик»). Ему отвечают: «А где вы видели лопату с моторчиком?» А он: «А где вы видели еврея с лопатой?!» Правда, смешно?

— Смешно.

— Андрюха, зачем ты связался с этой еврейкой? Ты же русский человек!

— С чего ты взял, что она еврейка?

— Ну, ты даешь! А то не видно — Мешковская Ирина Вениаминовна! Да ты на ее нос и уши посмотри! А жопа! И плечи узкие. Типичная еврейская фигура. И на картошке она не была — не хотела своих ручек землей замарать.

— Знаешь, Саня, у меня нет на этот счет предрассудков. Чистых русских, наверное, вообще не осталось. У меня, например, дед — татарин.

— Как знаешь. Только смотри, все равно у тебя ничего с ней не выйдет. Вот увидишь.

— А что должно выйти?

— Не даст она тебе. Они с гоями не связываются. Чистоту породы блюдут. У нее наверняка какой-нибудь Абрам есть на примете. Обычно у евреев родители решают, за кого их «девочка» замуж выйдет. Хотя, бывает, конечно, что они опутывают перспективных русских людей, объевреивают их, дети идут половинки, точнее евреи — мамы-то у них кто?! Присасываются к русскому таланту, и он их тянет за собой. Так все теплые места и занимают. Ты вот сам посмотри — какой процент евреев среди населения России? А сколько их у нас на курсе — пятьдесят процентов, не меньше, вместе с половинками. Я даже кружок национал-патриотический собрать не могу. Одни эти, да еще всякая гнилая интеллигенция навроде тебя. Прав Костя Осташвили — надо вводить в России национально-пропорциональное представительство. Вот за то, что правду сказал, его и посадили.

Куприянов вообще любил ввернуть в разговоре имена лидеров «Памяти», называя их «Дим Димычем», «Костей» или еще как-нибудь, давая понять, что со всеми ими он знаком. А еще он часто рассуждал о необходимости суда над мировым сионизмом, о жидомасонах и просто масонах, о «черных списках», в которые сионисты заносят имена русских патриотов, о протоколах сионских мудрецов и о многом о чем другом, казавшемся Андрею Мирошкину бредом сумасшедшего. Почему-то хотелось возразить, сказать что-нибудь насмешливое, как-нибудь сбить старосту с его позиции, даже придумав себе деда-татарина, которого у Андрея сроду не было. Но в целом антисемитизм Куприянова не вызывал у Мирошкина активного возмущения, желания «заткнуть» — на бытовом уровне и в его семье относились к евреям с подозрением, хотя вслух и признавали, что те — «тоже люди, и среди них есть и хорошие, и плохие, как и среди русских». Но все это было, скорее, в теории — среди знакомых Мирошкиных в Заболотске евреев не было. В общем, Андрею было все равно. Он только не мог понять, как вся эта ересь уживается в Куприянове одновременно с хорошим знанием мировой литературы, неплохим английским, с той скрупулезностью, с которой Саня относился к изучению истории, и, наконец, с увлечением песнями группы ДДТ.

14
{"b":"543680","o":1}