ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Стараясь улыбнуться, он взъерошил волосы Николя, а тот закусил губы, чтобы не расплакаться, потому что вспомнил о нефтяных королях. Патрику-то, наверное, стало легче оттого, что ему пришлось ответить только на организационные вопросы, касающиеся отъезда, а не о причине срочного возвращения домой. Может быть, ему показалось несколько странным, что Николя не выразил большого удивления, однако ребенок все же спросил почти неслышным голосом:

— Дома правда случилось что-то серьезное?

Патрик подумал и сказал:

— Да, думаю, это действительно серьезно. Мама тебе все объяснит.

Николя опустил глаза и стал спускаться по лестнице, но Патрик задержал его, крепко взял за плечо и, вымученно улыбаясь, сказал:

— Держись, Николя.

28

Учительница не вышла к ужину из своей комнаты, и Максим Рибботон, не желавший упустить новую тему для разговоров, снова заговорил о садистах, убивающих детей, и о том наказании, сторонниками которого были они с отцом. Патрик сухо велел ему замолчать. Уткнувшись носом в тарелку, Николя съел картофельную запеканку, которую повар приготовил, чтобы после прогулки дети могли восстановить свои силы. Когда ужин подходил к концу, Патрик предложил в качестве благодарности трижды прокричать «Гип, гип, ура!», и Николя прокричал вместе с другими три раза: «Гип, гип, ура!».

Потом он спросил Патрика, нельзя ли ему в последний раз переночевать в кабинете. Патрик согласился не сразу, поколебавшись, наверное, из-за телефона. Николя пошел спать раньше всех, ни с кем не попрощавшись, никем не замеченный, кроме разве что Одканна, который весь вечер не спускал с него глаз, но Николя избегал встретиться с ним взглядом.

По-видимому, никто не знал, что он уезжает.

Через четверть часа Патрик пришел к нему в кабинет и сказал, что они уезжают завтра рано утром. Нужно хорошо выспаться. Не хочет ли он выпить снотворного, чтобы легче было уснуть? Николя согласился, запил таблетку водой. Снотворное он пил в первый раз. Он знал, что если выпить сразу много таблеток, то от этого можно умереть. В тот период, когда они переезжали и когда отец долго отсутствовал, Николя по всему дому искал флакончик с таблетками, которыми пользовался отец, но тот, наверное, взял его с собой или мама убрала его в ящик, закрывавшийся на ключ.

Патрик присел к Николя на край постели, как будто хотел поговорить с ним, но не находил слов. Ни у кого больше не найдется слов, чтобы разговаривать с ним. У Патрика оставались только те же самые, что и накануне, жалкие жесты: сжать рукой плечо, грустно и ласково улыбнуться. Он даже не решился еще раз сказать «держись», чувствуя, наверное, насколько лицемерно это могло бы прозвучать. С минуту он посидел молча, потом встал. Он собрал и засунул в пластиковый пакет новую одежду Николя, купленную для него в супермаркете, и, перед тем как погасить свет и выйти, положил готовый к завтрашнему дню пакет на пол около кровати. Николя вспомнил о своей сумке, старательно приготовленной к отъезду в зимний лагерь неделю назад. Жандармы, вероятно, нашли ее в багажнике машины и, конечно же, обыскали. Он подумал о том, удалось ли им открыть его сейф и что они в нем нашли.

29

Николя не заметил, как уснул, а на рассвете проснувшись, не сразу понял, где находится — сначала ему показалось, что он был дома, у себя в комнате. Ему стало страшно, потому что пока он спал, дверь в комнату, видимо, закрыли и свет в коридоре погасили, нарушив данное ему обещание. Он позвал шепотом: «Мама», — чуть было не повторил это слово громче, едва не закричал, но сдержался и вдруг сразу все вспомнил. Некоторое время он лежал без движения, надеясь, что ночи не будет конца. На это, наверное, уповают приговоренные к смерти. Его глаза начали привыкать к темноте, и он подумал, не найдется ли чего-нибудь в комнате такого, что могло бы вызволить его из этой ситуации. Остановить течение времени, сделаться неуловимым, помочь ему исчезнуть. Но не увидел ничего. Прятаться под кроватью было бесполезно. Звонить, чтобы позвать на помощь, но кому? И что сказать по телефону?

Николя подошел к окну и увидел на нем решетку. Он провел в кабинете три ночи, но не заметил ее. Или, может быть, ее установили, пока он спал, для страховки, чтобы он не сбежал? Впрочем, она выглядела старой, была накрепко зацементирована, просто раньше он ее не заметил.

Другого выхода, кроме двери, не было. Николя покопался в пластиковом пакете и на ощупь оделся. Когда он надевал куртку, в кармане послышался привычный, мрачный шелест объявления о розыске, на котором была фотография Рене. Николя стал выдвигать ящики стола в поисках денег — побег с ними был бы легче, — но ничего не нашел, тогда он бесшумно открыл дверь и вышел.

Внизу, в зале, горела только одна лампа, слабо освещавшая лестницу, на верхних ступеньках которой он вновь остановился. Патрик и Мари-Анж уже встали, они сидели за столом и негромко разговаривали, но в шале царила такая тишина, что когда Николя наклонился, опираясь на перила лестницы, ему все было слышно.

— Один кусочек, — сказала Мари-Анж, и раздался звон ложечки в чашке.

— Как ни крути, — заговорил Патрик, — дети все узнают очень быстро. И потом, если жителям деревни станет известно, что он здесь, то, учитывая состояние, в котором они находятся, еще неизвестно, на что они будут способны.

— Но он-то ни в чем не виноват, — тихо возразила Мари-Анж, глубоко вздохнув. — Какой ужас! Господи, какой ужас…

Николя услышал, как она всхлипнула, потом Патрик сказал:

— Знаешь, то, что произошло с Рене, ужасно, но его мне еще больше жаль. Предстань себе, таскать за собой подобное… Что за жизнь у него будет?

Молчание, потом, продолжая плакать и мешать ложечкой в чашке, снова заговорила Мари-Анж:

— Хорошо, что его отвезешь ты. Ты ему скажешь?

— Нет, — глухо ответил Патрик, — не смогу.

— Тогда кто же скажет ему?

— Не знаю. Его мать. Что-нибудь в таком роде однажды должно было случиться, она не могла этого не знать. У его отца уже были неприятности два года назад, не такие серьезные, но все же довольно-таки грязная история.

Снова молчание, плач, потом:

— Пойду разбужу его. Пора ехать.

Наверху лестницы Патрик столкнулся с уже одетым для отъезда Николя и пристально посмотрел на него, стараясь по выражению лица понять, слышал ли он их разговор. Но на лице Николя нельзя было ничего прочесть, да и, к тому же, разве это могло что-нибудь изменить?

Когда они спустились вниз, Мари-Анж поставила чашку на стол, вытерла глаза смятым в комок бумажным носовым платком и молча, очень крепко прижала Николя к себе, поцеловала в щеку Патрика, а потом они вдвоем вышли на улицу. На улице было еще темно, в шале все спали. Опять выпал снег, и Патрик с Николя шли по нему, прокладывая себе дорогу. Изо рта шел густой пар, белые клубы которого выделялись на темном фоне елей. Когда они подошли к машине, Патрик попросил Николя подержать его небольшую дорожную сумку, пока он голыми руками очищал заснеженные окна и старался отодрать примерзшие к ветровому стеклу дворники. Покончив с этим, он открыл дверцы машины; Николя хотел сесть, как в прошлый раз, на переднее сиденье, но Патрик не разрешил — они поедут по большой дороге, а ее часто контролируют жандармы.

30

— Хочешь, включу музыку? — спросил Патрик. Николя ответил, что хочет. Держа руль одной рукой, Патрик рылся в коробке с кассетами. Николя размышлял о том, поставит ли Патрик ту кассету, которую они слушали, когда ездили в супермаркет, но тот выбрал другую, более тихую и медленную. Какой-то почти плачущий голос пел под гитару, и, даже не понимая английских слов, можно было догадаться, что поет он о зимней езде по заснеженной дороге, окутанной сном. Николя прилег, соорудив себе подушку из старого потрепанного одеяла, от которого пахло собакой. Он чуть было не спросил у Патрика, есть ли у него дома собака, где и как он живет, но ему не хотелось, чтобы Патрик заподозрил его в попытке завязать разговор, и он ничего не спросил. Наверное, Патрик боялся вопросов, и Николя дал себе слово их не задавать. Его голова лежала за передним сиденьем, и, подняв глаза, он мог видеть растерянный профиль Патрика, сосредоточенно смотрящего на дорогу. Он видел лежавшие на плече волосы, собранные в хвост, державшие руль руки, загорелые и мускулистые, с выступающими сухожилиями, именно такие руки Николя мечтал иметь, когда вырастет, однако теперь он знал, что это уже невозможно. Отопление в машине было включено на полную мощность, чтобы не запотевали стекла. Николя свернулся калачиком, засунул руки между ног и с удивлением заметил, что может дремать, что приятное тепло, плавная, жалобная музыка, успокаивающий шум мотора убаюкивают его, как это бывало при высокой температуре. Еще собираясь в зимний лагерь, он высчитал по карте, что до него четыреста тридцать километров, а сейчас они проехали всего двадцать. Пока Николя ехал в машине, он чувствовал себя в безопасности.

20
{"b":"543683","o":1}