ЛитМир - Электронная Библиотека

— Ну, ладно, ладно, — примирительно сказал секретарь. — Я же просто так спросил.

— Телку он продал, — не глядя на товарищей, глухо выдавил из себя Олексан. — А потом… я за него не ответчик!

Он резко поднялся и вышел из конторы. Всем стало как-то неловко, с укоризной посматривали на секретаря: надо же так, ни за что обидеть человека! Потоптавшись возле стола, Сабит тряхнул головой:

— Айда, поехали! Если гость долго сидит, хозяин часто смотрит на дорогу…

Целый день Глаша не находила себе места, то и дело подходила к окну, с растущим раздражением думала об Олексане: "Поехал со своими дружками, словно его за руку тянули! Мог бы найти причину, отказаться… Если бы не поехал, никто бы его не попрекнул: ведь все знают, что жена в положении. Не думает он обо мне, вот и поехал!"

Зоя тоже сердилась на сына, вздрагивала при каждом звуке с улицы. Ругала себя, что так легко, не подумавши, согласилась укрыть скотину свата Гироя. Вторые сутки она жила в постоянном страхе, боясь, что люди каким-то образом узнают, выведают ее секрет. Господи, думала она, хоть бы скорее увел свою скотину сват Гирой, а впредь она будет осторожнее, не даст так просто провести себя, Добро бы за свое, а столько страху натерпелась за чужое!

Неожиданно во дворе протяжно и тоскливо завыл пес. Зоя быстро перекрестилась и кинулась на крыльцо, с руганью загнала собаку в конуру. Сердце сжалось в предчувствии чего-то недоброго. Вот так же выла собака в день смерти Макара, видно, чуяла, что хозяина подстерегает смерть, бродит вокруг дома…

— Надо другую собаку завести, эта уже старая, — заметила Глаша, когда Зоя вернулась со двора. — Толку от нее мало, а жрет в два горла.

Зоя промолчала. Конечно, пес состарился, часто лает без толку, но Зоя привыкла к его голосу. Лусьтро являлся как бы посредником между внешним миром и домом Кабышевых. Нет, пусть Лусьтро пока останется, вот уже десять лет он верно служит им, послужит еще.

Громко звякнула щеколда калитки, Зоя бросилась к окну и облегченно вздохнула: возвращался Олексан. Она торополиво начала собирать на стол, но Олексан почему-то не спешил войти. Мать снова заглянула в узенькую щелочку между занавесками. Олексан через забор о чем-то переговаривался с Кудриным. Зоя приоткрыла створку окна, прислушалась.

— …списки мы оставили в конторе, там все записано…

— Долго вы чего-то пропадали, а?

— Задержались в Бигре. Стали выезжать, а упряжь полетела к чертям, кто-то гужи ножом изрезал. Ребятишки, видно, баловались.

Кудрин с сомнением покачал головой:

— Как знать, Олексан… Может, тем "ребятишкам" лет по сорок? От таких, как Шахтин или Карабаев можно ожидать любую пакость…

Олексан промолчал. Зоя со злорадством подумала: "Вот и не суйтесь в чужой огород, так вам и надо! Умные-то люди по домам сидят, а они, вишь, по чужим задворкам шныряют. Или тебе больше других надо? Кто живет тихо, тот не увидит лиха…"

Она с треском распахнула обе створки и позвала Олексана:

— Где тебя леший носит, Олексан? Наговоритесь после, суп остыл…

— Ладно, иди, Олексан, — кивнул Кудрин. — Женщины, знаешь, не любят, когда наш брат опаздывает к столу. Будь здоров!

Пока Олексан ужинал, Зоя с тревогой всматривалась в его лицо: уж не прослышал ли он в Бигре про скотину свата Гироя? Но Олексан ел с аппетитом, рассказывая Глаше о своей поездке.

— Ох, в водятся же в вашей Бигре типы, Глаша! Из-за пустяковины готовы друг другу горло перегрызть. Такие жилы! Живут богато, а без души…

— Почему "в вашей Бигре"? — пробовала обидеться Глаша. — Ты ведь знаешь, я там теперь не живу.

— А, правильно, ты теперь акагуртская. Карабаева там знаешь?

— Он мой крестный…

— Что-о, твой крестный? Вот это номер! Так вот, оказывается, твой крестный приспособился гнать самогон с помощью немецкого снаряда. Жена его сдала эту штуковину в контору, а твой крестный чуть не плачет. Ну и тип!

У Зои на душе повеселело: Олексан ни о чем не догадывается.

— Со сватом Гироем виделся, Олексан? — спросила она, стараясь перевести разговор в другое русло. — Все ли у них хорошо?

Неясная тень прошла по лицу Олексана, не поднимая головы от миски, нехотя ответил:

— Заходил. Живут по-старому…

Заметив перемену в настроении сына, Зоя перестала расспрашивать. Она вышла с подойником к корове, оставив Олексана вдвоем с женой. Олексан подсел к Глаше, взял ее руку в свою.

— Глаш, ну как у тебя?

Она положила голову на его плечо, прикрыла глаза.

— Ой, скоро, немного осталось ждать. Боюсь я, Олексан…

— Глупая, не надо. — Он легонько обнял ее за плечи. — Слышишь, не надо. Вот увидишь, все будет хорошо. Только ты, как только начнется, скажи мне, я попрошу у председателя машину и сам отвезу тебя в Акташ, ладно?

Глаша кивнула и теснее прижалась к нему. В такие минуты ей начинало казаться, что она еще совсем маленькая, и точно во сне проваливается куда-то в бездонную глубину, но ей ничуть не страшно, потому что рядом с ней большой, и сильный Олексан. Она переставала ощущать себя, словно сливалась с Олексаном в одно, и вместо двух сердец билось одно, большое и нежное. Но такие минуты случались редко. Душа Олексана, словно цветок перед дождем, вновь закрывалась, он уходил в себя, становился прежним, замкнутым Олексаном. Вот и сейчас, осторожно, отведя Глашину руку, он поднялся:

— Хватит, Глаш… Ты ложись, а я пока полистаю один журнал.

Глаша вздохнула и принялась разбирать постель. Ей хотелось просто полежать под толстым, теплым одеялом и смотреть, как Олексан сидит за столом и, шевеля губами, читает какой-то журнал о комбайнах, косилках и еще о чем-то. Но вскоре от яркого света электролампы в глазах у нее защипало, голова упала на подушку и она заснула. Олексан, оторвавшись от журнала, посмотрел в сторону жены, с незнакомой прежде теплотой подумал: "Пусть спит, ей это сейчас полезно. Теперь она устает за двоих, и сил надо набираться тоже на двоих…" В доме было тихо, привычно шаркали большие настенные часы, за перегородкой негромко посапывал" во сне Зоя.

Без четверти двенадцать лампочка мигнула трижды подряд: это дежурный на электростанции дает знать, что пора гасить свет… Дизельную электростанцию достали с большим трудом, и гонять ее ночи напролет жалко, потому что вторую такую дадут не скоро. Вот почему ровно в двенадцать в окнах домов, на уличных столбах и на фермах враз гаснут огни, и Акагурт до новой зари погружается в темноту.

Перед тем как лечь, Олексан вышел во двор подышать: за целый день солнце, переходя из окна в окно, здорово нагревает дом, и спать в нем жарко. А ночи — теплые. Олексану очень хочется спать в сарае, но мать ворчит, что сено покрошится и скотина не будет его есть, нынче и без того с кормами туго. А Глаша говорит, что боится спать без Олексана. Смешная она, Глаша, порой точно маленькая, боится всего. Во время грозы укрывает тряпками самовар, закрывает задвижку в печной трубе, а сама забивается в чуланчик и вздрагивает при каждом ударе. Олексан, поддразнивая ее, нарочно стоит у окна и озорно смеется: "Ух ты, как грохнуло, даже дом присел! Глаша, подойди сюда, погляди, красота-то какая! Эх ты, трусишка…"

Ночь выдалась светлая. Луна в небе здорово смахивала на круглый медный поднос, когда Зоя, почисти" его речным песочком, вешала на гвоздь, и от подноса во все стороны разливалось праздничное сияние. Деревья в саду застыли в чутком молчании, на ветвях можно сосчитать каждый листик, а ствол березы, что растет за баней, будто весь обмотан белоснежным домотканым полотном. При виде ее у Олексана больно сжалось сердце: вспомнился отец. В детстве, бывало, Олексан еще только просыпается, а отец уже за ворота, за поясом у него неизменный топор. На нем старенький, неизвестно когда сшитый пиджак, подпоясанный ремнем, а на ногах белые онучи из грубой домотканины. Отец уже шагает в конце улицы, а Олексану все еще видно, как неторопливо мелькают его ноги в белых онучах. В чулане на полочке стояли его добротные сапоги и хорошие, на кожаной подошве, штиблеты, но отец продолжал ходить в лаптях: говорил, что в них ноги не потеют и не устают. Крепко сидела в отце бережливость, часто повторял он свою излюбленную поговорку: "Скупость — не глупость", и добавлял насчет запаса, который карман не дерет… Да, отец всегда старался, чтобы в хозяйстве всего было припасено впрок. Может быть, он ждал и боялся каких-то перемен, когда ему с семьей поневоле придется отсиживаться за своим забором и тогда эти запасы как раз пригодятся? Но нет, мир остался прежним, особых перемен не произошло, зато самого Макара знойным днем снесли на кладбище и зарыли и землю рядом о отцом, который научил сына этой "бережливой" жизни… Для чего жил человек? Вроде бы и жил, а жизни не видел. Нет, Олексан хотел жить иначе, он не собирается идти по протоптанной отцом стежке. Зоя тоже наставляла Олексана-школьника: "Возьми с собой еду, да не больно раздабривайся перед другими! Смотри, никому не давай, сам ешь. Знай себя, и ладно. Всем поровну не бывать, пальцы на руках — и то разные. Солнышко вон всем видно, а всякого по-разному обогревает… Отдавать легко, да просить тяжело, это ты запомни, Олексан! "Она и теперь часто ворчит с неудовольствием, что он, Олексан, не умеет вести хозяйство, слишком добр и доверчив к людям. Что ж, она прожила долгую жизнь, успела состариться вместе со своей верой в бога и неверием в людей. Поздно ее переучивать. Лишь бы не мешала ему, Олексану, строить жизнь по своему понятию. У него своя линия… А Глаша, как же с Глашей? Всем она взяла, и наружностью, и прилежанием, и образованием, а чего-то очень нужного ой не досталось. С матерью Олексана она ладит, живут в мире и понимании, а к другим Глаша оборачивается иной стороной, словно озлилась она на всех людей, подозревает их в чем-то нехорошем. Вспоминается Олексану случай, когда она пришла из школы сильно расстроенной, принялась за глаза поносить учителей-товарищей по работе. "Постон, Глаша, о ком ты?" Глаша распалилась пуще прежнего: "Есть у нас такие, первый год работают, тьфу на них совсем! Только и слышишь от них: "Товарищи, поможем колхозной самодеятельности, товарищи, выедем по бригадам с лекциями…" Им-то что, ни кола, ни двора, живут на школьной квартире, да еще другим указывают! Подходит ко мне сегодня эта вертихвостка и говорит: "Глафира Григорьевна, вы не подоге никакой общественной работы, это нехорошо". А я не стала ей в глазки заглядывать, прямо сказала: "Мне и без нашей общественной работы дома дел хватает, хорошо ли, плохо ли живу, мне об этом самой лучше знать!""Небось прикусила язычок-то… Нажаловалась директору, он меня вызвал и напал выговаривать, будто государство меня выучило, а я не хочу возвращать какой-то там долг. Чуть что, и сразу начинают попрекать дипломом, а я у государства не просила ни копейки, меня отец на свои деньги выучил!"

106
{"b":"543744","o":1}