ЛитМир - Электронная Библиотека

— А как с матерью, Рая? Она будет ждать тебя.

— Ну, уж это не твоя печаль, Алешенька, не о чужих бы тебе пока беспокоиться!

Но она тут же спохватилась и, чтобы смягчить свои слова, добавила:

— А что мама? Она проживет. Буду понемногу помогать…

Мы помолчали.

— В Чураеве тоже жизнь налаживается. Председатель у нас новый, может, помнишь Захарова из райкома? Хорошо взялся за дело, обещал свою электростанцию пустить. И клуб новый будет у нас, и вообще…

— Нет уж, Алеша, ты меня не агитируй возвращаться в Чураево, я как-нибудь здесь проживу! Может, еще мораль станешь читать, мол, культуру в деревне должна поднимать молодежь? Спасибо, наслышана! Культуру сеют, да что-то она больно медленно всходит, а мне ведь не сто лет жить. Кому нравится в деревне соловьев да коров слушать, пусть тот и живет там, а мне что-то по своей темности нравится оперу в театре слушать!

— Неправда, Рая! Раньше ты не так смотрела на жизнь. Ты просто обиделась на всех людей за то, что не попала в институт. Кто же виноват, что ты не добрала несколько баллов?

Рая досадливо поморщилась, сказала с кривой улыбкой:

— К чему об этом… Оставим это, Алеша. Я ведь все равно никуда отсюда не поеду. Останусь здесь. Или ты мне воспретишь, Алешенька?

В голосе Раи послышался вызов, но глаза выдавали ее целиком: они молили меня не спрашивать больше ни о чем. Показалось, что через минуту она расплачется.

— Почему же… Нет, я ничего не имею против. Наоборот, Раи… Только я был уверен, что ты учишься. И не писала…

— А я и домой очень редко писала. Мать еще не знает, что и… не учусь. Ты, Алеша, не говори ей ничего, она ведь все-таки… любит меня, будет переживать, сердце у нее больное…

— Тебя здесь могут встретить и другие.

— Вряд ли. Чураевские в наш ресторан не так уж часто заходят…

И снова тягостное молчание. В ожидании этой встречи я придумывал много хороших и ласковых слов, но вот мы сидим лицом к лицу, она так близко от меня, что я вижу каждую ее ресничку, но слова… где же они, те ласковые и нелепые слова? Их я не находил. Она жила в моем воображении такой, какой была на выпускном вечере, я всегда ощущал на своей щеке тепло ее первого поцелуя. Первого… Он, видимо, больше не повторится никогда. Мы сидим, знакомые и в то же время чужие.

— Рая, ты помнишь выпускной вечер в нашей школе? Юрка Черняев играл на аккордеоне… Помнишь?

Она покачала головой: "Не надо об этом…"

— Не надо, — повторила она вслух. — Видишь, теперь у меня… совсем другое. Вот я сижу с тобой, а бригадир потом устроит разнос: "Почему вступаешь в беседы с клиентами?" У нас насчет этого строго смотрят… Будешь в Чураеве — передавай приветы. Впрочем, нет, не надо, никому ничего не говори! Ты меня не видел, не встречал, Алеша. Так будет лучше! А пока… до свидания! Вы с товарищем хотели обедать? Будешь заказывать?

Арсений не возвращался. Он сказал, что пошел за папиросами. Но ведь он не курит, с чего ему вдруг захотелось покурить? A-а, ясно! Нет, Арсений, ты мог бы спокойно сидеть вместе со мной, у меня с этой девушкой-официанткой никаких секретов нет. Просто я встретил свою землячку, с которой когда-то учился в одной школе, в одном классе и которая даже нравилась мне, и я, может быть, тоже нравился ей. А ты подумал другое, Арсений? Нет, ничего не произошло, встретились земляки из одной деревни, только и всего…

Я не стал заказывать обеда, и Рая заторопилась отойти от меня.

За соседний столик сели двое, Рая подошла к ним прямой, негнущейся походкой, изобразила на, лице улыбку и вежливо спросила:

— Что будете заказывать?

Здесь мне больше нечего было делать. Я встал и прошел через зал. В гардеробной меня ждал Арсений. Мы молча оделись, вышли на улицу. Прошли в молчании еще шагов тридцать, лишь тогда Арсений спросил:

— Знакомая?

Я кивнул: да, знакомая.

— Красивая девушка, — сказал он.

— Да, красивая, — согласился я.

И больше не было сказано ни слова о встрече в ресторане под ядовито-зеленым картонным фикусом.

…Арсений вызвался проводить меня на вокзал — сам он собирался уезжать на следующий день рейсовым автобусом.

В зале ожидания с трудом отыскали свободное место, я поставил чемодан на замызганный пол, стал присматриваться к окружающим. Близко от нас сидит пожилая женщина, рядом с ней — девушка. На минуту иголочкой кольнуло в сердце: девушка чем-то неуловимо напоминала Раю… Женщина, бережно собирая крошки в ладонь, ела домашние шанежки, между делом рассказывала своей соседке:

— Сын письмо прислал: дескать, если надумаешь приехать ко мне, так запомни, что станция, где я живу, будет шестой по счету. Название станции написал, да оно такое мудреное, что мне и не выговорить! Запомнила только, что на шестой станции слезать надо… Справила я билет, села и еду, считаю станции. Как остановился поезд шестой раз, я и собралась слезать, а мне люди говорят: рано, бабушка, не твоя еще станция. Что, думаю, за диво, эдак и вовсе проехать можно! А поезд себе катит и катит, я считаю станции, уже и со счета сбилась… И ведь все равно приехала, нашла сына! Как рассказала ему об этом, он и давай смеяться: ты, говорит, мама, все остановки считала, а надо одни только станции!..

Довольная, женщина тихонько смеется: "Поезд — он хоть на край света умчит!"

Шагах в пяти от нас стоят трое молодых парней. Они заняты тем, что, избрав мишенью кого-либо из пассажиров, принимаются наперебой упражняться в острословии, сами гогочут на весь зал. Особенно старается парень в серой кепчонке, с небрежно повязанным вокруг шеи пестрым шарфом. Ему, по-видимому, страстно хочется обратить на себя внимание окружающих… Вот он скорчил рожу, хохотнул:

— Хэлло, прямо по курсу — старая обезьяна!

Он кивком указал на старичка в поношенном полушубке, боязливо пробирающегося между расставленными на полу чемоданами, корзинами. Он растерянно озирался, люди натыкались на него и недовольно ворчали, отчего старик терялся еще больше. Он, по-видимому, хотел о чем-то спросить, но в вокзальном шуме люди не слышат его слабенького дребезжащего голоса, и он идет дальше, шарахаясь от людей… Но вот старик приблизился к парням, несмело оглядев их слезящимися глазами, спросил ломаным языком:

— Билет надо, билет… Где брать надо?

Парни прямо-таки покатились со смеху, а потом принялись "разыгрывать" старика:

— Поезд твой давно ушел, папаша!

— Да нет, не верь ему, папаша, твой поезд будет завтра! Иди, проспись на печи, поковыряйся в золе! Ха-ха-ха…

Старик растерянно оглядывается, ища помощи, и бормочет свое: "Билет надо… Где брать билет?" Парни гогочут, им страшно весело. В самый разгар их веселья Арсений вдруг резко поднялся, шагнув через чемоданы, решительно взял старика за рукав и повел к кассе. Через головы людей мне видно, как он постучал в крохотное, похожее на амбразуру, окошечко, сунул туда деньги и через минуту вручил старику билет, так же молча вернулся на свое место, сел. Лишь крылья его тонкого носа нервно раздувались. Парням очень не по душе пришелся поступок Арсения, и теперь они избрали мишенью его самого.

— Ха, заступничек нашелся!

— Облагодетельствовал, хо-хо!

— Ефрейтор… В армии ему вдолбили сознательность!

Парень в пестром шарфе сказал что-то вполголоса, и все трое загоготали: "Га-га-га, точно! Таких хлебом не корми, только дай совершить подвиг! Герой…"

Точно подброшенный пружиной, Арсений вскочил, в мгновение очутился перед парнем в серой кепке, схватил за шарф и с силой тряхнул. Голова парня мотнулась назад, а когда он сделал попытку вырваться, Арсений в бешенстве выкрикнул: "Ты, поганка! Издеваешься?" — и неуловимым движением поддал кулаком в подбородок парня. Тот дернулся назад и, загремев чемоданами, грохнулся на спину. Кто-то испуганно вскрикнул: "Ой, дерутся!.." Уже через минуту, настойчиво прокладывая в толпе дорогу, к Арсению пробирался дежурный милиционер. Быстро оценив обстановку, он строго ткнул пальцем на Арсения и не успевшего еще подняться на ноги парня в серой кепке:

72
{"b":"543744","o":1}