ЛитМир - Электронная Библиотека

Дядя Олексан оглянулся вокруг, ища кого-то глазами, заметив меня, поманил пальцем.

— Ближе подойди, Олексей. Гляди, Петр Семеныч, младший-то тебя перерос, а? Ничево-о, и этот хорош! Видали, какую ферму мы с ним отгрохали? Со звоном! Он у тебя, Петр Семеныч, теперь хоть с топором, хоть с лером. За твоих молодцов, хозяин, общее наше спасибо!

Отец сидит с краю стола, пригнув голову, слушает дядю Олексана. Он, видимо, испытывает большую неловкость: уж чересчур, как ему кажется, расхвалили его. Непривычен он к такому, и в ответ на слова дяди Олексана лишь слегка кивает головой и поддакивает:

— Верно, Олексан… это так. Мне что, они теперь сами себе хозяева. Выросли… И Олешка тоже…

А дядя Олексан продолжает свое, гости внимательно прислушиваются к его словам.

— Слышишь, Олеша, отец что говорит? А теперь ты нам скажи, что думаешь? Может, затаенное у тебя на душе есть? Скажи прямо, тут все свои, чужих никого. Кто тебя выучил? Может, скажешь, что сам выучился? Не-е-ет, Олеша, народ тебя выучил, мы выучили! А теперь в колхозе ты нужный человек, и отпустить тебя мы не согласны. Долг, как в пословице говорится, платежом красен! Учись дальше, хоть на инженера выучись, в этом мы всегда поможем. Да, поможем. Но если нечестным путем, воровски думаешь сбежать — это, брат, извини! Не жди тогда от нас ни добра, ни прощения!.. Правильно я говорю, Петр Семеныч? Не обижайся, что я сыну твоему такое говорю — он не одному тебе сын, а, и колхозу, пароду нашему принадлежит. Вот и скажи, Олеша, что у тебя на уме, как дальше жизнь свою думаешь строить?

Дядя Олексан замолчал, ожидая моего ответа. Ждали и другие. Что же мне ответить им?

До этой минуты вопрос: "Как дальше строить свою жизнь?" — я питался решить сам. Но вот теперь меня об этом спрашивают люди: "Что у тебя на сердце, Алексей Курбатов? Ты живешь с нами, и мы должны знать о тебе все!" Так я понял слова дяди Олексана, должно быть, и люди вокруг меня поняли это.

Они ждали.

— Да, — сказал я наконец, — вы должны знать, что я никуда от вас не уйду. Год назад я думал совсем иначе, но этот год научил меня многому. Теперь вижу: место мое — рядом с вами, среди вас. Здесь моя родина, и жить мне тоже здесь.

Дядя Олексан положил свою тяжелую руку мне на плечо, сказал с радостным волнением:

— Хорошее слово, Олексей! Я так и знал, что ты скажешь это. Молодец, сынок, спасибо! Петр Семеныч, ты слышал, что сын сказал? Ничево, Олексей, невелико наше Чураево, но и тут настоящий люди живут! Что ж, друзья, за это стоит чарку поднять!

Снова вес зашумели, задвигались. Мне стало жарко, я незаметно вышел во двор. Какая нынче ночь! Знакомые при свете дня предметы неузнаваемо изменились, приняли причудливые очертания, одни стали меньше, а другие, наоборот, будто раздались ввысь и вширь. Тополь, что стоит в огороде старой Чочии, кажется большой сказочной рыбой, она чуть трепещет своей серебряной чешуей — листьями; камень с дороги превратился в глыбу белого мрамора; плетень замаскировался под ажурную резную решетку. От строений падают резкие черные тени, а трава на земле соткана из лунного света. Луна неподвижно застыла среди густой листвы тополя, стоит, кажется, протянуть руку, и пальцы ощутят ее холодное, шероховатое лицо… Тишина над селом, все замерло в каком-то выжидательном молчании. Но если придержать дыхание и прислушаться, то можно уловить далекие звуки ночи: где-то во ржи тюкает перепел, с другого конца поля ему отвечает подружка; журчит, играет с мелкой галькой наша беспокойная речушка Чурайка… Временами чудится тихий глубокий вздох. Может, это дышит сама Земля? И вздох этот доносит до села волнующий, пьянящий запах спелой ржи. Эх, если б можно было взять в охапку всю эту красоту. Но куда я понесу ее? Нет, пусть все остается на своем месте — ведь и сам я остаюсь здесь, среди этой красоты, она всегда будет со мной…

Долго любовался я красотой ночи, не в силах уйти. Вдруг что-то другое, властное заставило меня вздрогнуть. Это была внезапная, как молния мысль: "А как Аня? Я должен видеть ее сейчас же!.."

Я шел очень быстро, шаги гулко отдавались в тишине улиц. Возле ее дома я остановился, прислушался. Там спали. Тогда, решившись, перемахнул через изгородь, не замечая, как царапают мои руки потревоженные кусты малины, пробрался к окошечку маленькою чулана. Я знал: теплыми ночами она спит там. Осторожно постучал по стеклу. Скрипнула за стенкой кропать, зашуршали по полу босые ноги, в окошке мелькнуло светлое пятно ее лица. Заметив меня, слабо вскрикнула:

— Ой! Кто тут?

Узнала, кивнула головой и растворилась в темноте. Снова тишина. Но вот поблизости тоненько скрипнула дверь, приглушенно звякнула железная щеколда. Кутаясь в платок, она легкими шагами приблизилась ко мне, ахнув, уткнулась лицом в грудь и замерла. Даже сквозь пиджак я почувствовал еще не утраченное тепло девического сна. Мы оба молчали, потому что все было ясно без слов. Наконец, не поднимая лица, она заговорила:

— А я ждала тебя. Думала, не придешь…

— Не сердись, задержался. Брату справили дом.

Она кивнула, а через минуту снова спросила:

— Но сейчас ты больше никуда не уйдешь?

Я ответил ей:

— Нет. Я буду всегда с тобой Анна.

* * *

Вам приходилось подниматься на мостик комбайна? Если нет, то попроситесь у комбайнера и обязательно побудьте хотя бы полчаса на мостике — не пожалеете!

Держась за железные поручни, точно по трапу, поднимаешься на мостик. Над головой — брезентовый тент от солнца; с правой стороны — штурвал, он здорово смахивает на штурвал корабля. А слева — опрокинутый конус бункера, в него бесконечной струей льется и льется прохладный ручей зерна.

Я нажимаю на сигнальный рычажок, над полем разносится пронзительный гудок. Генка Киселев машет мне рукой из кабины трактора: понял, дескать, зря не дуди! Дрогнули гусеницы, трактор двинулся вперед, за ним, грузно раскачиваясь многотонной громадиной, трогается комбайн. Медленно, будто нехотя, начинают вращаться лопасти хедера, и вот уже бежит бесконечная лента транспортера, подхватывая и унося к приемнику барабана золотистые валки пшеницы. Тем и нравится мне комбайн: здесь все подчинено единому ритму, человеку остается лишь следить за работой умной машины. Плавно движется комбайн вдоль кромки прокоса, гудят моторы; с высоты мостика видно, как ходят, перекатываются по хлебам зыбкие волны, и чудится порой, что плывешь по солнечному морю. Отсюда окружающий тебя мир кажется намного шире, и видно далеко, далеко окрест. И если вы хоть раз объедете на комбайне солнечное море хлебов — радостное воспоминание останется в вашей душе на всю жизнь!

— Эге-гей, Генка! Давай, газуй! — кричу я. Сквозь гул моторов он каким-то образом слышит меня, машет рукой, и трактор ускоряет свой бег, точно плицы парохода, сверкают на солнце его стальные гусеницы. В конце загона нас поджидает Сергей, он подгоняет свою машину под рукав, я запускаю шнек — и льется, льется в кузов золотой ручей зерна…

Прошлым летом мне пришлось работать на этом самом комбайне. Но тогда у штурвала стоял Мишка Симонов, а я был занят на соломокопнителе. Сейчас там управляется Петька — старший сын дяди Олексаиа. Весной Петька окончил восьмой класс, на лето попросился работать у комбайна. Знаю по себе: нелегко ему приходится внизу, среди тучи пыли и мелкой половы. Но Петька держится молодцом. Пожалуй, ему не придется искать вслепую дорогу в жизнь, он уже ясно видит ее сейчас; решил стать трактористом или комбайнером. Правильно, Петька, так держать!..

Вдали снова пылит машина Сергея. С высоты мостика видно: Сергей едет не один, рядом с ним в кабине сидит кто-то незнакомый. Должно быть, у полномоченный из района, они частенько наведываются сюда. Машина встала неподалеку, уполномоченный выскочил из кабины, двинулся было навстречу комбайну, но остановился, ждет, когда мы подъедем поближе. А, боится пыли… Ну, нет, останавливать агрегат я не буду, а если тебе нужна сводка, пожалуйста, лезь сюда. Но как раз в этот момент незнакомец сорвал с головы кепку и стал махать мне. Черт побери, да это же никакой не уполномоченный, а мой школьный друг, Юрка Черняев! Он, собственной персоной! Подав Генке сигнал остановки, я бегом кинулся по трапу вниз. Юрка стоит, широко улыбаясь, вертит в руках кепку.

81
{"b":"543744","o":1}