ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Мария Ивановна тихо сказала: «Не буду вам мешать», — и вышла.

— У соседей девочка заболела — не нужно ли чем-нибудь помочь, — объяснил Марк Савельевич.

И по какой-то ассоциации он вспомнил о людях из шахтной конторы, для которых главное в этом событии — вынужденный простой, потерянные тонны угля.

— Ведь они еще героями себя считают — народное добро, мол, берегут. Ничего с ними не поделаешь — черствость души. Только откуда она? Ведь шахтеры люди отзывчивые к чужой беде. Откуда же взялась она, эта черствость, бездушность. Вы думаете, они одни такие? Есть они и в тресте, и среди профсоюзников… Я как-то слушал такого оратора. «Скажу вам, — кричал он, — прямо, грубо, по-рабочему!..» А ведь рабочий, тем более — шахтер, никогда так не скажет, он грубостей не терпит и больше всего ценит в людях сердечность. Может быть, старые шахтеры грешили этим — у них была злость к окружающим. Но наше поколение — это ведь люди, тоньше чувствующие и больше знающие того оратора…

Если уж додумать до конца, то здесь я вижу другую беду. У нас иногда стараются двигать и на высокие должности тех, кто умеет покруче обращаться с людьми. Не тех, кто умнее или кто больше всех знает, а кто покруче. А что это значит? Ругань, крик, грубость… любыми средствами давай уголь… Главное — тонны угля, а человек — на втором и даже, бывает, на последнем месте. Удивительнее всего, что именно это люди, которые «умеют покруче», любят по любому поводу говорить на собраниях — «его величество рабочий» или «его величество шахтерский труд», а потом с этим «величеством» так поступают, что белый свет не мил.

Вот для таких людей тонны угля ценнее человека. Конечно, в любом деле нужен строгий и справедливый порядок. Но именно у этих «крутых» такого порядка и не бывает. Конечно, может быть, все это осталось от прошлого, как говорится — «от культа». Но сколько же времени нам еще надо будет ссылаться на прошлое?

В сущности, Марк Савельевич принадлежал к числу администраторов шахты — он был начальником участка. И все его мысли не были связаны с личной горечью или обидой или субъективным взглядом на жизнь. Нет, он выражал думы того круга шахтеров, в котором он вырос, вращался, жил и с которым был связан глубокими жизненными корнями.

Должно быть, тема эта волновала Марка Савельевича, и я надеялся, что услышу еще много интересных и справедливых соображений. Но совершенно неожиданно, как и начал, он оборвал этот разговор.

Но как-то так случилось, что прерванный нами разговор о ценности угля и ценности людей продолжили другие — мы только слушали.

Перед вечером мы уехали к Донцу. Мне говорили, что молодые шахтеры отправились туда не то на «вылазку», не то на «культурную вахту», а попросту говоря — на рыбную ловлю и купанье. Мы попали к Донцу в разгар «вылазки-вахты» — шахтеры и их подруги сидели у костра, пили, ели уху, пели песни о любви и без конца звали какого-то Митю и какую-то Галю, которые никак не хотели откликаться.

Исчерпав весь арсенал песен и шуток, истребив все тайные и явные припасы, молодые люди у костра вдруг затихли — был только слышен треск подбрасываемых в огонь сухих веток.

Не помню, как возник этот разговор, но кажется мне, что начал его Николай Скубко, молодой забойщик.

— Пошли домой, — сказал он, — мне рано утром в Красноармейск ехать.

— Что там? — спросил его кто-то из темноты.

— Друг в беду попал — у него ни родных, ни близких. Семья мыкается, двое детей. Поеду хоть на три дня…

И вдруг к Николаю подходит балагур и запевала Сергей Шевякин — тоже забойщик — и, копируя чей-то басоватый голос, произносит:

— Друг? В беду попал? А уголь? Кто за вас в забой пойдет, товарищ Скубко?

Скубко узнал, кого изображает Шевякин, и в тон ему ответил:

— Поймите, друг в беде — мы с ним в армии вместе были. А теперь он в больнице…

— Ну и что же, — продолжал Шевякин. — Разве ты врач? А о семье и без тебя позаботятся — есть там и профсоюзы, и соцстрах…

— Если с ним что-нибудь случится, я себе никогда не прощу… Прочитайте письмо жены, совсем он плох…

— Не обязан я читать чужие письма. Да и чем ты мне докажешь, что это твой друг, а это пишет его жена? А, чем?

— Плохой вы человек, — ответил Скубко, — никогда не думал, что у вас нет ни души, ни сердца… А ведь, кажется, коммунист?

— Ну и что же? По-твоему, я должен всех распустить. А уголь? Заводы ждут угля, паровозы ждут угля, города ждут угля, а товарищ Скубко едет проведать дружка.

— Да я только на три дня, в счет отпуска или за мой счет, — я не могу не ехать.

— А оставить заводы без угля ты можешь?

— Я только не могу понять: как выросли у нас такие люди, как вы?

— Не нравлюсь я тебе — так иди к начальнику шахты. Жалуйся: строг, мол, начальник смены.

— Не строг, а бездушен. Для него тонна угля, которую я всегда наверстаю, дороже человека, его беды, его страданий.

— Иди, иди жалуйся на меня, хоть управляющему трестом, хоть…

— Нет, нет, он не так сказал, — поднялся Скубко, — он разгорячился и крикнул: «Иди жалуйся! Скажи, что у начальника смены нет души. Скажи управляющему трестом — он мне повышение пришлет…»

Оказалось, что Скубко и Шевякин воспроизвели во всех деталях, даже сохранив интонации и голосовые оттенки, утренний разговор между Николаем Скубко и начальником смены, молодым инженером, приехавшим на шахту всего четыре года назад. Шевякин был свидетелем этой неприятной сцены. Пошел вместе со Скубко к начальнику шахты, и тот, выслушав просьбу, молча подписал разрешение на отпуск. И только тихо попросил: «Если надо будет задержаться, пришли письмо. Может быть, деньги нужны?»

— А о начальнике смены Николай так и не сказал, — упрекает его Шевякин.

— Не люблю я жаловаться — его еще жизнь научит. Такие люди, если в беду попадают, остаются одни-одинешеньки. Ни друзей, ни знакомых. Только недруги.

— Удивительное дело, — слышу я голос Шевякина, — если беда под землей, то все идут, даже бегут на помощь. А на земле — не всегда так. Что же это — разные законы — под землей и на земле?

— Законы теперь одни, да люди разные, — ответил кто-то из темноты и начал заливать костер.

И уже в пути, когда мы возвращались в автобусе в шахтерский поселок, я услышал самые разнообразные истории о людях великодушных и отзывчивых, сердечных. И все время не шли у меня из головы слова: «Законы теперь одни, да люди разные».

Конечно, люди всегда будут разными, но нравственные нормы, господствующие в нашем обществе, должны привить всем единые характерные черты. И одна из них — великодушие, свойство человека сильного и мужественного.

Все события, связанные со спасением Анатолия Шурепы и Александра Малины, мало-помалу забудутся, станут историей, прекрасной, героической, но все же историей. Но есть в этой истории нечто такое, над чем время не властно. Я имею в виду именно те нравственные принципы, которыми определяется теперь вся наша жизнь.

Луганск, 1963

112
{"b":"543749","o":1}