ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Насколько быстро? — спросила она.

— Насколько сможешь.

— Хорошо, — сказав это, Сильфида прыгнула.

Отпустив ветку, она начала двигать своими парусами вверх-вниз. Она прикладывала все силы, но её взмахи были вялыми, а паруса выгибались при каждом движении вниз. Неистово молотя ими по воздуху, она медленно, но верно двигалась, но исключительно к земле.

— Держи свои паруса натянутыми! — сказал ей Сумрак. Несмотря на то, что она его раздражала, ему не хотелось видеть, что у неё ничего не получается. Если бы она смогла это сделать, можно было бы предположить, что так же смогли бы сделать и другие, и он больше не будет одиноким. Он не был бы отщепенцем.

— Маши быстрее! Не забудь сгибать их, когда поднимаешь.

Это не помогало, но она упорно продолжала, снижаясь всякий раз. Со своей ветки Сумрак мог расслышать, как она криками даёт выход силам и огорчению.

Когда она, наконец, сдалась и спланировала на нижние ветви дерева, то даже не попыталась подняться наверх, к Сумраку. Поэтому он сам спустился к ней, сделав прыжок.

— Почему у меня ничего не получилось? — задыхаясь, спросила Сильфида.

— Не знаю. Ты махала, как могла?

— Да!

— Научишься ещё, — уверенным голосом сказал он, надеясь скрыть собственные сомнения. — Первые несколько раз у меня тоже совсем ничего не получилось.

— Попозже я попробую ещё разок, — сказала Сильфида.

— Хорошо.

— Наверное, нам уже стоит возвращаться.

Сумрак кивнул. Возможность находки гнезда ящеров больше не выглядела такой уж соблазнительной. Гораздо более захватывающее событие, какое он только мог себе вообразить, только что случилась с ним самим, и память о его первом полёте пульсировала в каждом мускуле и сухожилии его тела.

На обратном пути к секвойе Сумрак не знал, лететь ли ему снова. Ему не хотелось, чтобы Сильфида думала, что он дразнит её и пытается огорчить. Но его плечи, грудная клетка и передние лапы теперь ощущались иначе. Стремление махать ими было всепоглощающим, и он отчаянно пытался удостовериться, что может сделать это вновь, что это была не просто какая-то странная случайность.

На середине прыжка он сделал первый взмах. Его паруса пошли вниз. Поднятый ими ветер обдувал его морду. Он устремился вперёд, поднимаясь. Затем он согнул свои локти и запястья, наполовину свернув паруса, выгибая передний край вверх, и поднял их со всей силы. А потом, лишь через считанные секунды, ему больше не требовалось задумываться. Инстинкт, так долго подавлявшийся, вступил в действие.

Он внимательно следил за тем, чтобы не вылететь слишком далеко вперёд Сильфиды, сворачивая назад, так что он мог попрактиковаться в технике поворотов. Их было сложно делать, и он не привык путешествовать среди ветвей на такой скорости. Пару раз он едва осознавал свои действия.

Приземление было ещё одной трудностью, поскольку даже в лучшие времена у него была склонность заходить на посадку слишком быстро. Сейчас же, прикладывая собственные усилия, он ещё меньше контролировал ситуацию. На данный момент он просто перешёл бы на планирующий полёт, чтобы сбросить скорость, и совершил бы посадку, как он всегда это делал. Он чувствовал, что это не совсем правильно, но это могло помочь ему на какое-то время.

Как он отказывался от этого и лишь планировал все эти месяцы? Этот способ было так неэффективен, его возможности — такими ограниченными, а земля всегда тянула к себе. Во время полёта все эти ограничения отпадают сами собой. Он мог подниматься и опускаться, когда сам этого хотел. Его тело словно терпеливо ожидало, пока он не осознает всю глубину своих способностей. Это был несомненный триумф.

Усталость была единственной ценой, которую ему приходилось платить. Он мог лететь лишь чуть больше минуты, но потом начинал задыхаться и должен был отдыхать. Он надеялся, что со временем его выносливость улучшится.

— Я хочу попытаться ещё раз, — сказала Сильфида. — Я наблюдала за тобой. Думаю, теперь я смогу это сделать.

— Давай посмотрим, — ответил Сумрак. — Я не могу быть единственным, кто может так делать. Это как подъём на восходящих потоках воздуха — никто не задумывался над тем, чтобы попробовать это. Если я могу так делать, то и другие смогут!

Сильфида с криком взмыла в воздух и замахала парусами. Когда летел сам Сумрак, он видел лишь размытое пятно на месте собственных парусов. Наблюдая за сестрой, он легко мог сосчитать каждый из её взмахов. Они были далеко не такими быстрыми, как нужно. И вновь она стала терять высоту, резкими рывками опускаясь всё вниз и вниз. Совершенно подавленная, она совершила посадку.

— Я не могу заставить свои паруса двигаться хоть немного быстрее, — произнесла Сильфида ломающимся голосом.

Сумрак спорхнул к ней, но она отказывалась глядеть на него. Его восторг улетучился.

— Сначала ты видишь в темноте, — пробормотала она, — а теперь ещё это.

— Прости, — сказал он.

— Я же твоя сестра! Я тоже должна уметь это делать!

— Я тоже этого не понимаю.

— О, зато я понимаю, — сказала она после паузы. — Ты другой, Сумрак. И всегда был таким. Но это — твой полёт — затмевает всё остальное.

— Должны быть и другие, кто может…

Сильфида оборвала его:

— Ни один другой рукокрыл никогда не летал, Сумрак.

— Во всяком случае, мы этого не знаем.

— Это неправильно.

Её слова уязвили его, потому что его самого беспокоила эта же мысль. Но всё равно, он не был готов сдаваться.

— Если что-то является необычным или новым, одно лишь это не делает его неправильным, — он настаивал.

— Я этого не знаю, — парировала она, бросив на него сердитый взгляд. — Всё, что я знаю — это то, что полётом занимаются только птицы.

— И крылатые ящеры, — напомнил он.

Внезапно он вспомнил сон, который приснился ему прошлой ночью. «Даю тебе мои крылья», — сказал ему мёртвый ящер. Это был только сон, но он всё равно заставлял его чувствовать боль.

— Рукокрылы созданы для планирующих прыжков, — сказала Сильфида.

— Я не уверен, что это про меня, — сказал Сумрак. — Мои паруса никогда не планировали, как нужно. Они всегда хотели махать. Всегда!

Это был первый раз, когда он признал это, и тайна, так долго пребывавшая в оковах внутри него, вырвалась на свободу с торжествующим криком.

— Как я уже сказала, это как раз то, что делает тебя другим. Это неестественно. — Сильфида выдержала паузу, как будто спрашивая себя, стоит ли говорить эти слова. — Всё это похоже на то, что ты не совсем рукокрыл.

Сердце Сумрака забилось.

— Не говори так. Я — рукокрыл!

Охваченный страхом, он почти прокричал это. Он не хотел настолько сильно отличаться от всех. Его ужасала сама мысль об этом.

В этот момент он жалел, что не может отменить всего этого. Если бы он просто не спустился на землю. Если бы эта злополучная птица просто не искала прутья поблизости и не напугала бы его до полусмерти. Если бы он просто не замахал парусами.

— Быть «другим» — это неправильно? — спросил он Сильфиду.

Она хрюкнула.

— Папа будет очень злиться.

— Думаешь?

— Он — предводитель колонии. Думаешь, ему хочется иметь сына, который порхает, словно птица?

Сумрак сглотнул.

— И помни, что сказала Мама. Веди себя, как вся колония, или же ты рискуешь быть отвергнутым колонией.

— Ты же никому не станешь говорить об этом, — поспешно сказал Сумрак. — Обещай мне, Сильфида.

— Не волнуйся, — добродушно произнесла она. — Обещаю. Я сохраню твою тайну.

Хищнозуб бродил по лесу.

После своего первого убийства его сжигал стыд — почти такой же острый, как боль, которая сводила его кишки. На берегу ручья его вырвало, и он выплюнул часть проглоченного, а затем вернулся к Рыщущим, обещая себе, что никогда больше не станет делать этого. Патриофелис прав: это было варварство. Но прошёл день, за ним другой, а память об этой тёплой плоти парамиса ни разу не покидала его. Она сохранялась у него во рту, покалывая слюнные железы. Поверхность его зубов не могла забыть экстаз разрывания плоти. Его сознание стало полем затяжной битвы, где мысли воевали друг с другом снова и снова, до самого истощения.

19
{"b":"543763","o":1}