ЛитМир - Электронная Библиотека

Тут наконец появился Хуан; очевидно, его и в самом деле послал Бог, и теперь он стоял в дверях с улыбкой сообщника.

— Что случилось, Хуан? — спросила я. — Нас уже ждут?

Уж я-то прекрасно знала, что на этот вопрос он всегда отвечает одно и то же:

— Да, сеньора, это очень срочно.

Я притворилась удивленной и поспешно распрощалась с новыми знакомыми, пообещав, что непременно буду ровно в пять часов в тюрьме «Лекумберри».

Выйдя на улицу, я с удовольствием встряхнулась и размяла ноги. Пригревало теплое февральское солнышко. Я с удовольствием сняла плащ — в доме оказалось гораздо холоднее, чем на улице. Едва я вырвалась на свободу, как жизнь показалась необычайно приятной. В голубом небе парила цапля, весело шелестели деревья.

— Отвези меня на Аламеду, Хуан, — попросила я.

Как всегда, чтобы развеяться от тоски, я купила мороженое. Хуан остановил машину, а вышла прогуляться по Аламеде. Киоск сверкал в солнечных лучах, на скамейках сидели мамочки, старики, няни, дети и влюбленные.

Я купила газету и присела на скамейку, чтобы ее почитать. Она оказалась занимательной. Делегаты на предварительном заседании съезда Союза мексиканских рабочих обвиняли дона Басилио в том, что он нагло воспользовался плодами усилий националистической и национал-синархистской партий и перехватил знамя борьбы против Родольфо. Также писали, что генерал Суарес нападал в своей речи на бывшего президента Агирре, и требовали, чтобы Фито сдержал свое обещание служить делу революции.

— Ну, началось, — хмыкнула я. — И Андрес тоже там, и я даже знаю, где именно.

Я скучала по газетам, мне хотелось знать то, что, по словам Андреса, меня не касалось. С тех пор как мы переехали в Мехико и я перестала быть супругой губернатора, он обращался со мной, как с остальными своими женщинами. Я добровольно заперлась в доме, даже не сознавая этого, но теперь стала выходить. И идиотская Национальная семейная лига довольно долго служила мне предлогом.

— Хуан, научи меня водить машину, — попросила я шофера.

— Сеньора, генерал меня убьет, — ответил он.

— Клянусь, он ничего не узнает, — пообещала я. — Только научи.

— Ну ладно.

Двадцатисемилетний Хуан был простодушным и на редкость приличным человеком. Он посадил меня на переднее сиденье, рядом с собой. И затрясся.

— Если генерал нас застукает, он меня убьет.

— Хватит уже повторять, лучше объясни, что делать.

Все утро он объяснял мне теорию вождения. Потом мы совершили добрых пятьдесят кругов по Аламеде. После этого он отвез меня домой, а сам отправился в дворец правительства за Андресом.

— Отдай мне Хуана, — попросила я Андреса за обедом. — Мне много придется ездить по делам Лиги.

— Зачем? — спросил он. — Пусть отвозит тебя и забирает, он мне и самому нужен.

— А когда ты в отъезде?

— Но сейчас-то я здесь.

— Я читала заявление делегатов съезда профсоюза, — сообщила я.

— И где ты его прочитала?

— В газете «Эль-Универсаль». Купила, когда ездила по делам. Сама не знаю, зачем я столько времени проторчала дома, но, выйдя на улицу, я почувствовала себя совершенно другой. Если не хочешь отдать мне Хуана, выдели другого шофера, или я сама могу научиться водить машину.

— Ах, ну что ты за невозможная женщина! Неужели ты не можешь хотя бы полгода провести спокойно? Кстати, как съездила в Лигу? Это принесет пользу?

Я замешкалась. Его всегда было трудно обмануть, как будто у него за каждой дверью по невидимому шпиону — Андрес вечно знал всё.

— Конечно, никакой пользы это не принесет, — ответила я наконец. — Чтобы работать в этой Лиге, мне следовало родиться сестрой милосердия и твердо знать, что именно в этом мое призвание. Но копаться в мозгах этих старых кошелок — нет уж, я еще не сошла с ума. Мне совершенно ни к чему, чтобы какой-то отец Фалито указывал, куда мне идти или ехать, и у меня достаточно дел помимо того, чтобы сидеть в ледяном доме, засовывая мармеладных котят в пакеты с гостинцами для заключенных и разыгрывать в лотерею нательные образки. Кроме того, коммунисты пока не сделали мне ничего плохого, и я не хочу наживать себе врагов. Я считаю, что если уж заниматься благотворительностью — так делать что-то более серьезное, чем вся эта дребедень. Как святой Франциск, чтобы все бедняки стояли в очереди за благословением. Я скорее помру, чем стану смотреть в рот отцу Фалито, качать детишек и молиться за заключенных.

Андрес расхохотался, а я почувствовала облегчение.

— Как там звать этого священника? Фалито? Вот бред. Ты права, одно дело, если эти придурки помогут мне поиметь Кордеру, а совсем другое — заставлять тебя этим заниматься. Туда можно было бы отправить одну из девочек. Например, Марту, она могла бы стать отличным информатором, но только не тебя. Ну надо же, ты прямо взбесилась. так ты и на меня разобидишься, — и он снова расхохотался. — Слушай, а с Фалито ты познакомилась? Как думаешь, многие тамошние дамочки видели его вблизи? Ну надо же, куда я тебя отправил. Ты заслуживаешь награды. С сегодняшнего дня будешь повсюду ездить со мной. Конец затворничеству.

Сказано — сделано. Что ни говори, а слово он умел держать. Он приезжал и уезжал, как морские приливы и отливы. Я до сих пор тоскую по этим дням.

— Я должен вернуться во дворец, — сказал он. — Тюфяк без меня шагу ступить не может. Ты поедешь со мной. Заодно погуляешь часика три, посмотришь город, что-нибудь себе купишь. А в восемь вечера, когда магазины закроются, приглашаю тебя на ужин в «Прендес». Как тебе такой план?

Я надела манто и через три минуты уже сидела в машине, нисколько не жалея о приглашении. На улице было холодно; стоял один из тех редких февральских вечеров, когда можно носить меха, не изнывая при этом от жары. Я надела лисье манто — самое красивое. Пусть кто-то скажет, что меха — это банально, но в этой лисе и сапожках я чувствовала себя голливудской кинодивой.

Мы приехали на центральную площадь и завернули за угол, к дворцу правительства. С тех пор как один смельчак пытался убить Фито, установили строжайшие меры безопасности. Все автомобили досматривали, в том числе и багажники, даже автомобиль самого Тюфяка, чтобы никто не мог выскочить из-за угла. Этим вечером солдаты проверили даже карманы моего манто. Андрес рассвирепел.

— Что за скотина этот Родольфо! — заявил он прямо перед солдатами, ничуть не смущаясь.

Когда мы наконец-то въехали, Андрес вышел из машины, дал мне целую кучу денег и сказал, чтобы я купила себе все, что пожелаю. Но в этот вечер я мечтала лишь о мороженом, и чтобы никто не мешал мне его лизать.

Глава 13

Хуан добыл ванильное мороженое и оставил меня у двери ресторана «Санборнс». Там я чувствовала себя защищенной, потому что стены покрыты изразцами. Это моя мания. Среди керамики я всегда чувствую себя в безопасности, поэтому первым делом в каждый свой дом покупала керамическую посуду — ту, что желто-голубой расцветки, сервиз на пятьдесят персон. Говорят, сейчас он стоит целое состояние, но тогда такую посуду не ценили. Все покупали баварский фарфор, а не керамику из Пуэблы — грубую и хрупкую.

Некоторое время я простояла перед дверями «Санборнс», прислонившись к стене, как шлюха, будто Андреа Пальма в фильме «Женщина в порту». Потом я пересекла улицу и прошла в Банк Мексики, направившись к идиоту в очках с толстыми стеклами, чье имя вечно забывала. Такой непроходимый тупица и такой уродливый. К тому же он занял должность приятного и сообразительного человека, который мне очень нравился — он единственный не стал надо мной смеяться, когда однажды за ужином Андрес заявил, что я расплакалась во время исполнения государственного гимна.

Я пересекла улицу, чтобы зайти в галерею Изящных искусств. Мне нравилось это здание, похожее на пирожное — из тех, что готовят в день первого причастия. Я вошла внутрь. Двери в театральный зал были закрыты, но из-за них отчетливо слышались звуки протяжной и жалобной мелодии.

29
{"b":"543783","o":1}