ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Стены в темнице заиндевели, однако несчастных узников все же сморил сон, прерываемый жуткими кошмарами. Внезапно Лесток выпрямился и вцепился в руку царевны.

— Господи Боже мой! Вы слышите эту песню?

Елизавета внимательно взглянула на врача: его била нервная дрожь, он тяжело дышал и, казалось, пребывал в невероятном возбуждении.

«Несчастный, — подумала она, — опасность помутила его разум».

— Но слушайте, слушайте же, — настойчиво повторял врач.

Тротти с возмущением смотрел на Лестока.

«Несомненно, он храбрый человек, — думал он, — но чума меня побери, разве можно трясти, как грушу, принцессу королевской крови! Господи, что за невежа, да еще мой кучер храпит, словно звонарь! Ах! Ну и ночка!»

— Успокойтесь, мой добрый друг, — проговорила Елизавета, ласково похлопывая Лестока по руке, — я слышу только вой ветра и звуки, издаваемые во сне беднягой кучером.

— Но послушайте же… и вы тоже, сударь, там поют… поют у подножия крепости… Боже мой! Если бы это было правдой!

Врач вырвался из рук принцессы, подбежал к окну и как сумасшедший вцепился в решетку, пытаясь разглядеть, что же происходит внизу.

Елизавета и Тротти недоуменно переглянулись, но промолчали, не желая огорчать своего товарища. Но вскоре и они стали прислушиваться. В самом деле, теперь им также показалось, что к крепости, распевая, скачут несколько всадников:

Чья будет корона, корона, корона?
Корона будет старика, старика, старика!
Старик не сумеет удержать корону,
Не сумеет удержать и молодость мою.

— Мне кажется, Лесток, что это польская песня, — тихо произнесла Елизавета. Вместе с маркизом, которому было все равно, чья это песня, польская или русская, потому что он все равно не понимал ни слова, она подошла к доктору. Клеман, оставшись единственным претендентом на меховой плащ, не просыпаясь, быстро закутался в него…

— Да, да, мадам, это песня моего старинного друга воеводы. Это поляки, я уверен! Ах, Боже мой! Давайте помолчим, — сверкая глазами и тяжело дыша, проговорил врач. Казалось, певцы достигли южной оконечности крепости, где находились караульные помещения.

Чья будет корона, корона, корона?
У моей милки будет корона, корона!
Моя милка сумеет удержать корону.
Мою молодость и подавно сумеет удержать!

— Слышите, ваше высочество, они изменили слова песни. Я уверен, они сделали это намеренно, — зашептал Лесток.

— Эй, эй! — закричал внизу часовой. — Кто вы, чужеземцы? И что вам нужно в такой час?

— Ваша светлость, — на плохом русском смиренно ответил один из незнакомцев, — мы бедные польские рыбаки, делали дыры во льду Ладоги, чтобы ловить рыбу, и нас застала непогода.

— Нам очень повезло, ведь в это время года рыба обычно уходит на глубину, — проговорил второй голос с таким жутким акцентом, что узники содрогнулись. — Мы, батюшка, хотели получить в обмен на нашу рыбу теплый ночлег. Сегодня так холодно, что душа и та мерзнет, вот мы и поем, чтобы согреться, — и рыбаки внизу вновь затянули песню, в то время как солдат бормотал себе под нос: «О-хо-хо, рыба, рыба…»

Так где же корона, корона, корона?
Корона будет у красотки, красотки, красотки,
Но где же красотка?
Но где же красотка?

Узники с надеждой переглянулись. Сомнений не было: этой песней им давали знать, что о них не забыли и одновременно просили сообщить о своем местонахождении. Но у пленников не было свечей, чтобы зажечь их, а петь или кричать они боялись, чтобы ненароком не привлечь внимание караульных. Хотя русские солдаты и не поняли из песни ни слова, своим шумом узники погубили бы не только себя, но и великодушных незнакомцев, стремившихся освободить их. Как же известить своих благородных спасителей? Елизавета мгновенно приняла решение. Она сбросила с себя плащ, расшнуровала платье, на глазах у всех сняла с себя тонкую батистовую сорочку и привязала ее к прутьям решетки. Ветер тут же подхватил легкую ткань, и она затрепетала как знамя. Теперь трое узников с тревогой ожидали, когда же кто-нибудь из поляков догадается поднять голову и в серебристом свете луны заметит тот единственный сигнал, который они могли им подать.

Клеман открыл глаза в тот самый миг, когда принцесса с царственной невозмутимостью принялась зашнуровывать корсаж на своей обворожительной груди. Бедный малый решил, что это сон, и, поудобней завернувшись в меховой плащ, сонно пробормотал:

— Вот это да! Не такая уж она и проклятая, эта страна!

— Эй, Игорь! Долго еще эти польские олухи будут нам морочить голову своими песнями? — раздался голос другого часового, обращавшегося к первому, тому, кто начал разговор с поляками, и казалось, склонялся принять от них чудом добытую рыбу. Вот уже несколько месяцев, как касса регентши была пуста, равно как и желудки ее солдат, которым не платили жалованье.

— Да заткнитесь же вы, чертовы поляки, — крикнул Игорь, — и без вас тошно.

— Мы замерзли, ваша милость, и… — жалобно начал один из поляков.

— Ладно, ладно, — проворчал караульный, — ну, где там ваша рыба, дайте, я ее посмотрю, стоит ли она того, чтобы вас впустить.

— Мы оставили ее на берегу, батюшка, очень тяжело тащить было, там ее пудов семь или восемь[16].

Услышав о таком изобилии, глаза солдат засверкали: этой сделкой он мог себя обеспечить пищей на добрую часть зимы; чревоугодие помешало ему поразмыслить, насколько велика была вероятность подобного улова.

— Слушаемся, ваша милость, — отвечали поляки, внезапно заторопившись, — сейчас мы пойдем и притащим сюда всю нашу рыбу. Ждите.

Солдат, довольно потирая руки, вернулся в караулку, где вокруг печки играли в карты его товарищи.

— Братцы, я только что совершил выгодную сделку. Когда поляки вернутся, мы заберем себе их рыбу, поделим ее между собой, а этих дураков, как собак, выкинем на улицу.

— Хо-хо, Игорь! А ты не так уж глуп, как кажешься на первый взгляд, — усмехнулся тот, кто уже пытался заставить поляков замолчать.

Если бы солдаты последовали за «поляками», они были бы чрезвычайно удивлены, увидев, как те, направившись поначалу к озеру, вскоре повернули обратно и ползком направились к обветшавшему «старому каземату», где, прижавшись к стене, они устроили маленькое совещание. Один из них пальцем нарисовал на снегу план цитадели:

— Видишь, Флорис, сейчас мы находимся здесь. Старый лаз из крепости находится в ее южной оконечности, там же, где и караульное помещение. Если замеченный нами сигнал исходит от Лестока или от самой царевны, значит, они заперты в восточной башне, где расположены тюремные камеры, может быть, даже вместе с Тротти. Если, конечно, их не поместили раздельно… Ты по-прежнему придерживаешься своего плана, брат?

— Да, это единственная возможность добиться успеха.

Жорж-Альбер высунул голову из-под старого тулупа хозяина, улыбнулся и обвел всех победоносным взором: «Бр-р-р, какой холод! Хороший хозяин медведя на улицу не выгонит, зато как приятно, когда ты сидишь в тепле!»

— Прекрасно, — продолжал Адриан, исполнявший роль генерала всегда, когда дело касалось решения тактических вопросов. — Ли Кан, ты вернешься и будешь ждать нас на другой стороне озера, держа лошадей наготове. Ты, Федор, спрячься за прибрежным кустарником и приготовь мушкеты — на случай, если придется прикрывать нас, когда мы будем перебираться через озеро. А я пойду с Флорисом.

Без лишних слов друзья расстались, растворившись во тьме, словно тени. Молодые люди ползком проскользнули позади часовых. Им предстояло обогнуть крепость, состоящую из четырех бастионов: «царского бастиона», где находилась караулка и заброшенный лаз, «старого каземата», «потайного замка» и, наконец, «тюремной башни», означавшей для России то же, что Мост Вздохов для Венеции. Входивший туда, не выходил из нее никогда.

вернуться

16

Русский пуд был равен 33 1/3 французского фунта. — Прим. автора.

32
{"b":"543784","o":1}