ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

«Я стал настоящим чудовищем», — словно в каком-то угаре подумал он.

— Прости меня, — произнес он, резко отпуская девушку, — не держи зла за мои поцелуи: я благодарю тебя за твою красоту. Не бойся, я ухожу. — Он взял ее руку и, забыв об их наготе, почтительно поцеловал кончики ее пальцев.

— Ты достойна быть королевой, Зингара.

Он хотел уйти. Зингара удержала его; вытянувшись на мокром песке, она позвала:

— Флорика, любовь моя, останься!

Секунду поколебавшись, он медленно опустился подле нее. Странно, но Флорис чувствовал прилив искренней нежности к прекрасной цыганке. Теперь он обращался с ней как с хрупкой вещью, покрывая нежными поцелуями все ее великолепное тело, словно прося прощения за свою грубость. Когда он вновь овладел ею, ему показалось, что он возродился к жизни, очистился от той грязи, что налипла на него с самой Москвы. Знатные придворные дамы, без счета отдававшиеся ему, увлекали его все ниже и ниже в своем падении. Надо было бежать, пасть в бездну, встретить Зингару, подарившую ему единственную свою драгоценность — свое чудесное тело и отдавшуюся ему на мокрой сибирской земле, для того, чтобы Флорис, наконец, забыл все… свое мятежное чувство к царице, своей сестре и… Юлию Менгден.

Потом они долго лежали, тесно прижавшись друг к другу. Наконец холод пробрал их до костей. Завернувшись в свои лохмотья, они по-прежнему оставались на месте, не чувствуя сил расстаться друг с другом. Зингара задремала. Занималась бледная заря. Флорис осторожно высвободил руку цыганки и положил ее к себе на грудь. Внезапно он вздрогнул от удивления: запястья девушки украшал витой золотой браслет с медальоном.

— Можешь открыть его, Флорика, — улыбнулась Зингара, наблюдавшая за ним из-под полуопущенных длинных ресниц. — Видишь, я тебя не обманывала, когда говорила, что уже давно тебя знаю…

Взволнованный Флорис увидел свой собственный миниатюрный портрет и за ним такой же портрет Батистины с корявой надписью: «Моему Флорису».

— Зингара, это невероятно, откуда у тебя этот браслет?

— Мне дала его девочка, изображенная на этом портрете, — смущенно ответила цыганка, не желая признаваться в краже.

— О! Значит, ты видела мою малышку? У нее все хорошо?

— Да, она была весела, я видела ее вместе с подругой.

— А, Жанна-Антуанетта! Зингара, красавица моя, ты даже представить себе не можешь, сколько радости ты мне доставила. Но каким чудом ты встретилась с Батистиной…

— Кто она тебе? — осмелилась спросить цыганка.

— Батистина… О, это мой чертенок, она — моя сестра… мы вместе воспитывались, — уточнил он.

Теперь он любил Зингару еще больше. Ему хотелось говорить о Батистине, спросить, была ли она по-прежнему хороша, выросла ли она, но тут раздался призывный свист Жоржа-Альбера, означавший приближение неведомой опасности. Маленькая обезьянка несла караульную службу гораздо лучше бога Шен-Нона. Флорис быстро оделся и подбежал к своему другу. Яркое солнце вставало над горизонтом, и молодой человек щурился, прикрывая глаза рукой. Влажный пар поднимался над землей, казалось, что почва отдавала ту влагу, что успела впитать за ночь.

— Эй, Жорж-Альбер, что случилось?.. О! Вижу… гм… странно…

Со стороны Тюмени и Тобольска, заслонив горизонт, грозно надвигалась темная туча…

— Это, дети мои, Барабинская степь. В Сибири говорят: «Берегись, батюшка, там сам знаешь: известно, когда войдешь, неизвестно, когда выйдешь».

Вождь Тамара опустил руку. Флорис и Адриан переглянулись. Они приняли решение.

— Теперь мы должны расстаться, вожак. Для табора это слишком опасно.

— Идите в Тобольск или в Тару, где вы сможете пополнить запасы еды и укрыться от надвигающихся холодов, а мы двинемся в эти «черные земли», чтобы уйти от погони, если нас все еще преследуют…

— Эх! У кало только одно слово, сын Флорика, — ты станешь нашим королем…

Федор вскарабкался на телегу:

— Барин, похоже, что это где-то в верховьях Оби, верстах в двадцати от нас.

— И облако увеличивается, словно двенадцатиголовая гидра, — изящно выразился Ли Кан, забираясь на плечи украинца.

— О-ля-ля, — проворчал Грегуар, понявший только, что им вновь грозит опасность, — что там такое на этот раз…

Золотий воздел руки к небу:

— Пути Господни неисповедимы: сегодня ночью он держал нас в руке своей.

Флорис непочтительно подумал, что он бесспорно может отнести часть этих слов к себе, ибо он держал на руках Зингару, хотя вряд ли именно Господь руководил им сегодня ночью.

Жорж-Альбер издал пронзительный вопль. Его укусила хрюшка, Цыганки и их дети принялись бормотать молитвы. Адриан также поднялся на телегу:

— Вождь, это похоже на наступающую армию, — недоверчиво проговорил он, не осмеливаясь вслух высказать свою мысль; однако, не могли же на их розыски отправить пятьдесят тысяч человек…

— Послушай, гайо, если хочешь узнать, что это, надо подойти поближе. Возможно, это наводнение: разлились Иртыш и Туй, а может, стадо диких животных, ищущих себе пропитание. Тогда нам лучше не попадаться им на пути.

Словно подтверждая правильность слов вожака, тропинку пересекло стадо диких кабанов и скрылось в зарослях акации. Раздалось хлопанье крыльев. Флорис поднял голову. Над ними пролетала стая степных орлов. Огромные царственные птицы направлялись к верховьям Амура.

— Они правы, — воскликнул Федор, — последуем их примеру.

Вожак поднял кнут, и телеги въехали в проклятую степь, простершуюся на тысячу верст. Столь огромное расстояние довольно легко проехать за двенадцать дней в быстрых тарантасах, запряженных четверкой сильных коней. Однако совсем иначе обстояли дела с потрепанными повозками цыган. Целый день Флорис и Адриан наблюдали, как мимо проносились стада диких косуль, оленей, маралов, сайгаков: казалось, все они от чего-то убегали. Ночью пошел снег. Федор украдкой отозвал Адриана:

— Барин, мы совершили большую глупость, я только что обнаружил, что у цыган нет полозьев, чтобы заменить ими колеса, а если снег будет и дальше падать, мы не сможем ехать…

Следующие несколько дней беглецы упорно продвигались вперед. Белоснежный покров еще сильнее подчеркивал монотонность пейзажа; под ним скрылись низкорослые деревца, узловатые ползучие кустарники, торфяные болота и цветущие луга, такие прекрасные в летнюю пору. Как и его товарищи, Флорис кутался в старое одеяло. Он отбивался от мириадов мелких ледяных кристалликов, больно обжигавших глаза. Темная туча на горизонте исчезла.

— Если это было войско, — заявил Адриан, — значит, оно должно было спуститься на юг и расположиться лагерем где-нибудь под Омском.

— Ах, барин, да оборонит нас Господь от еще больших опасностей! — Федор был очень встревожен. Он буквально принюхивался к атмосфере. Покинув телегу, он то скакал вперед, то возвращался назад.

Беглецы проделали не менее двухсот верст. Внезапно снег прекратил падать. Воздух посветлел и стал совершенно прозрачным, чистым какой-то необычайно пронзительной чистотой, сверкающей и совершенно нереальной.

— Вперед, нам лучше, не задерживаясь, ехать дальше.

Казалось, все замерло, застыло в пространстве и времени. Адриан что-то крикнул, но Флорис не услышал его. Он взглянул на брата: тот был бледен. Лошади отказывались двигаться дальше. Одна из них, мотая головой и поджимая ноги, опустилась на колени.

«Мы отравились», — подумал Флорис.

Теперь упала лошадь Адриана. Флорис хотел броситься к брату, чтобы помочь ему подняться. Но движения его почему-то были ужасно медленными; он не понимал, что с ним происходит. Он повернулся к Зингаре: она улыбалась, но улыбка ее напоминала улыбку статуи. Хищные птицы прочерчивали в небе замысловатые линии и, словно сраженные молнией, падали на землю, дикие лошади пытались скакать, но скользили по мерзлой земле и падали, не имея сил заржать.

— Федор… Фед… что… происходит? — закричал Флорис, однако голос его был еле слышен.

— Горе нам, барчук, — отвечал Федор, грозя кулаком небу, — это… это мерзлота…

64
{"b":"543785","o":1}