ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В русской традиции, однако, сохранился древнейший, первобытный, вариант этой игры — с реальными костями животных, так называемые игры с «лодыжками»[71], имевшие множество вариантов. Самый простой тот же, что и с кубиками, — использовались как необработанные, так и обработанные кости овец или других животных. Игры эти в разных вариациях — с простым киданием, щелчками, подкидыванием вверх — были чрезвычайно популярны на Руси и часто считались магическими. При этом они были привилегией мужчин и детей. Рассказывали истории: «Играли мужики, прибежали бабы, кричат: „Гумно горит!“ — „Щас, — говорят, — кон доиграем!“ Так гумно и сгорело…»[72]. Древность игр с «лодыжками» подчеркивает тот факт, что во многих местах считалось грехом играть в них на столе («стол — Божий престол»); чаще всего в кости играли на земле.

Сохранились и детские игры — кости расставлялись наподобие игры в бабки и сбивались брошенной издалека костью[73]. Чем не древнее развлечение после сытного угощения? Костей было предостаточно, а сытые древние люди наверняка имели такую же потребность в развлечениях, как и их потомки.

Лишь смутно сохранилась память об еще одной древней хранительнице дома и домашнего хозяйства — лягушке. Во многих верованиях ее вытеснило другое земноводное — змея, и культ лягушки слился с культом змеи. В более поздний период лягушка попала в разряд нечисти, в Европе стала атрибутом колдовских действий, связалась с образом ведьмы. Но фольклор, сказки, некоторые обряды все-таки донесли отголоски древних верований. Прежде всего вновь вспоминается царевна-лягушка, в образе которой скрывается повелительница природы — ей подвластны птицы, животные, ветра и вообще силы неведомые. Она скрывается в жалкой шкурке лягушки, но когда к ней прилетает стрела Ивана-царевича и она становится его невестой, то оказывается чудесной хозяйкой, которая печет сказочные по вкусноте хлеба и пироги, может соткать невиданные ковры и сшить рубашки. Более того, она — творец, по мановению ее руки из костей появляются рыбы или птицы, из вина делаются озера и сады. Она может сделать неживое живым, живет в «седьмом царстве», умеет летать, о ней говорят «хи́тра», то есть чародейка. Иногда она — дочь (или племянница) бабы-яги: «Прилетела лягушка, железным пихтелем (большой пест. — Ред.) стучит и говорит: „Фу! Русским духом пахнет; каб Иван-царевич попался, я б его разорвала!“» (268). И, только съев испеченные матерью-ягой волшебные пышечки, вспоминает о своих к нему чувствах.

В сказании, бытовавшем в Пермской губернии, обходятся без волшебной стрелы. Просто герой Ипат захотел однажды жениться, пошел по белу свету, а встреченная им баба-яга привела ему лягушку. Ипат сначала возмутился, но потом пошел с колдуньей за невестой под землю, поверив на слово, что «она хорошая барыня будет». А под землей «зало и — убраны столы белым полотном, наставлено на столах всякого бисерту, булочки на блюдьях пол-аршина вышины. Ипат удивился: „Кто же тут у них это стряпает? Я и сроду не видал, такого хлеба не едал“… Сели они за стол. Лягушка угощает и по-русски говорит: „Кушай, Ипат, без стеснения! Надейся на меня, не погинешь“. Ипат с аппетитом ест и пьет. „Все это вкусно, так только лягушки мне гнусно“. Посомневался Ипат, стыдно, конечно, лягушку в отчий дом везти, но уж больно обед ему понравился, подумал и решил: „Ну, все равно возьму! Отец не примет, здесь буду жить: работа легонька, а жить хорошо. Поглядел я вбок — небольшое там зало — начинена колбаса салом: как они поживают лучше нашего“»[74]. Так и нашла лягушка свой путь к сердцу Ипата через его желудок. А потом и девой-красой оказалась, как и положено.

Древний образ лягушки — хранительницы дома и покровительницы хозяйства трансформировался в символ плодородия, родовспоможения и даже вечной женственности и эротизма, а также долголетия и изобилия — считалось, что она может вдохнуть жизнь в неживые предметы. Ну и, конечно, воды и дождя — это значение сохранялось дольше всего и вызвало множество обрядов, призывающих дождь с помощью лягушки. У египтян лягушка — один из символов великой богини-матери Изиды. Другая древнеегипетская богиня — Хекат — изображалась либо в виде лягушки, либо в виде женщины с лягушачьей головой. В греческой мифологии лягушка — одна из эмблем богини любви Афродиты.

Сохранившийся в русских сказках образ лягушки как идеальной невесты и жены отражен и в суевериях. Полагали, что костями лягушки можно управлять любовью: «Сия вилка и крючок имеют великую силу в чародействе, когда захочешь, чтоб женщина тебя любила, то неприметно ей потяни крючочком за ее платье, тогда она по тебе иссохнет; а когда больше для тебя она будет уже не надобна, то также неприметно ее отпихни тою вилочкою, то она в одну минуту тебя забудет»[75].

Лягушки — частые спутницы славянской Макоши. Анализируя их изображения на старинных вышивках, исследовательница Г. С. Маслова пишет: «Не исключено, что изображения в русской вышивке XVIII–XIX веков, стилистически далекие от наскальных рисунков (родящих женщин), являются все же отзвуками древних представлений, сущность которых была забыта, но, возможно, сохранялось еще их значение благопожеланий»[76].

Именно в славянских волшебных сказках сохранился древнейший смысл образа лягушки, связанный и перекликающийся с хозяйкой мира ягой. Так, в одной из самых загадочных, абсурдных и насыщенных древним содержанием (несмотря на встречающиеся поздние формы) сказок «Поди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что» (одно название чего стоит!) только старая лягушка, единственная из всех существ, знает ответ на этот непростой вопрос. Баба-яга, помогая герою, последовательно спрашивает зверей, птиц, морских гадов и рыб, где отыскать «не знаю что», и все «в один голос отвечали: „Нет! Мы про то не слыхивали!“ Вдруг протеснилась вперед старая колченогая лягушка, которая уж лет тридцать как в отставке жила, и говорит: „Ква-ква! Я знаю, где этакое диво найти“» (212). Она же показывает герою дорогу «не знаю куда» (он несет ее в банке с молоком, так как она старая и скакать не может). Она обладает еще большим знанием, чем ее хозяйка баба-яга! И не так беспомощна, как кажется сначала, — выпрыгнув из банки, переправляет героя через огненную реку к каменной горе, где хранится диво. И подсказывает, как им завладеть.

Нам важно то, чем оказывается «не знаю что». Во всех случаях (а вариантов этой сказки очень много) это неограниченный доступ к еде, которым владеют колдуны. В одном варианте это Шмат-разум, который всех накормил и бабу-ягу с дочками не забыл: «Шмат-разум так их употчевал, что старуха с радости чуть плясать не пошла, а лягушке за ее верную службу назначила по три банки молока в день давать» (212). В другом это некто Саура, которым владеет прожорливый «старик сам с ноготь, борода с локоть». По его приказу является «бык печеный, в боку нож точеный, в заду чеснок толченый и сороковая бочка хорошего пива». Старик «начал мясо порезывать, в чеснок помакивать, покушивать, да похваливать. Обработал быка до последней косточки, выпил целую бочку пива». Солдат Тарабанов был гораздо умереннее в своих аппетитах, и Саура охотно пошел к нему служить: «Да коли возьмешь, я с радостью пойду; старик мой такой обжора, что иной раз из сил выбьешься, пока его досыта учествуешь» (214). В третьем случае это слуга Никто, который мог посреди поля стол накрыть, «на столе всяких кушаньев, вин и медов — сколько душе угодно» (215).

Мечта о «пищевом рае» возникла, вероятно, у человека в древнейшие времена. Сложности, связанные с добыванием пищи, загадочность и таинственность окружающего мира, который был одновременно жесток (отнимал хрупкую жизнь) и добр (даровал еду для ее, этой жизни, поддержания), породили образ всемогущей кормилицы сущего — всезнающей, безжалостной, но и милостивой. Впереди у человечества еще появятся молочные реки и кисельные берега, мельницы, сами пекущие пироги, и горшки, сами варящие кашу, манна с небес, страна Коканья с летающими стаями жареных гусей и многое другое. Первой же была «баба», кормившая или съедавшая людей по своему усмотрению, по заговорному слову, по итогам испытания.

вернуться

71

Подробно см.: Морозов И. А., Слепцова И. С. Круг игры. М., 2004. С. 652–664.

вернуться

72

Там же. С. 653.

вернуться

73

Зеленин. Восточнославянская этнография. С. 381.

вернуться

74

Великорусские сказки Пермской губернии. С. 167.

вернуться

75

Чулков М. Словарь русских суеверий. СПб., 1782. С. 212.

вернуться

76

Маслова Г. С. Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978. С. 160.

16
{"b":"543786","o":1}