ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Кормление покойников известно еще со времен верхнего палеолита, в захоронениях этой эпохи обнаружены остатки пищи, которой снабжали покойников для благополучной жизни после смерти. Согласно общерусскому обычаю, первый блин, испеченный на Масленицу, клали на слуховое окно и приговаривали: «Честные родители наши, вот для вашей душки блинок!» [82]. По сей день на могилы кладут хлеб, пасхальные яйца, ставят рюмку водки, чтобы «разделить» пищу с усопшим. У некоторых народов долгое время сохранялись и более странные обычаи на этот счет. Так, Г. Новицкий, описавший быт остяков в 1717 году, пишет об обычае вдов по смерти мужа создавать себе деревянное подобие человеческой фигуры, одевать на нее одежду покойного, ставить ее на то место, где любил сидеть муж, и кормить ее любимой пищей[83].

Изначально пища, как предполагается, была достоянием не отдельной семьи, а именно рода, племени в целом. Археологические данные доказывают, что в большинстве мест в эпоху палеолита была распространена коллективная охота и, скорее всего, коллективное собирательство. Вся полученная пища разделялась между членами коллектива по определенным принципам — по полу, возрасту, роду занятий или поровну на каждую семью. Разделение пищи между сродственниками было явлением изначально естественным и необходимым. Однако постепенно из необходимого условия выживания оно стало ритуалом и традицией. Мы еще обратимся к теме коллективных празднований, пиршеств, посиделок, характерных для общественных отношений более поздних времен. Сейчас же посмотрим, как принцип разделения еды между родными и соседями отражен в этнографических материалах.

И.-Г. Георги, составивший в 1770-е годы подробную опись «всех обитающих в Российском государстве народов», описал традиции их гостеприимства. Так, башкиры, по его мнению приветливые и веселые, летом «ходят из юрты в юрту и между разговорами и шутками опоражнивают один мешок кумысу за другим». Во время праздников кормят друг друга, предлагая гостю пищу руками, «один другому тискает оную в рот; причем принимающий глотает так жадно, как голодный волк»[84]. Остатки еды гости уносят с собой. Тунгусы угощают всякого, кто бы ни пришел, «хотя и последним куском». Коряки, несмотря на то что «в обхождении они угрюмы, всякого охотно принимают и угощают наилучшим, что в доме случится».

С. Крашенинников описывал соседские отношения у камчадалов: «Ежели один с другим подружиться хочет, то зовет его к себе в гости и для него истопит жарко юрту и наварит всякого кушанья, какое у них за лутчее почитается, как, например, рыба или мясо с сараною каменьем вареное, нерпичей жир и прочее. И, пришедши в юрту, раздевается как гость, так и хозяин до нага, только в руках имеют мятую траву, вместо плата, которою отираются. Хозяин подчивает гостя тем, что у него пристряпано, даже до чрезмерности»[85].

Эту чрезмерность в гостеприимстве камчадалов чуть позже описал и Георги. Отметив, что камчадалы «сколь ни бедны, однако же гостям рады, но притом поступают странно», он развил эту мысль. Пищу камчадалов иначе как «худой» он не называет. «Хозяин крепко натапливает зимнюю свою хижину и потчует гостя худой своей ествою. Чем больше он блюет, тем прилежнее он ему подкладывает. Потом всем, что бы у него ни имелось, поступается гостю». Как тут не вспомнить широко распространенную традицию славянского потчевания, когда гости, которые уже были «сыты по горло» и которым «мочи нет», все угощались Демьяном его ухой. Георги, однако, отмечает и выгоду подобного рода щедрости, связанной, вероятно, с разделением пищи между соседями. «У народа, не купечествующего и обменом товаров не промышляющего, обыкновение сие полезно»[86].

Анализируя схожую традицию у нивхов (малочисленная народность, проживающая в Хабаровском крае; устаревшее название — гиляки) современный исследователь отмечает, что они любили ездить в гости и принимать гостей. Это помогало им выжить в суровых природных условиях. «В черный год, когда не хватает пищи у гиляка ни для себя, ни для собак и купить не на что, гиляк не должен протягивать руки благодетелю; он спокойно отправляется в гости, зная… что со временем ему отплатят тем же». Причина подобных отношений кроется в древних родовых связях: «кормят человека боги, причем главным образом родовые боги, которые дают пищу не одному человеку, а целому роду, приносящему ему жертвы. Поэтому есть, не делясь с присутствующим родичем, и вообще не кормить его — „грех“, который может лишить благоволения богов-кормильцев»[87]. Схожее воззрение, скорее всего, разделяли и древние люди.

Буряты, которых Георги называет «буреттами», охотно приглашают соседей к «общему вкушению». При этом Георги подчеркивает древний демократизм этого народа, у которого «убожество», то есть бедность, не является чем-то стыдным. Буряты делятся не только готовой едой, но и продуктами, «богатые наделяют оскудевшие семейства скотом раза по два и по три, но если и затем не могут поправиться, то служат у других без всякого нарекания и живут в равном с хозяевами своими удовольствии»[88].

Не менее важным был принцип разделения пищи с посторонним гостем. Через процесс совместного принятия пищи «чужой» становился «своим» — хотя бы на период приема пищи. Позднейшие поговорки, пословицы и устойчивые выражения напоминают об этом: «пуд соли съесть», «преломить хлеб», «однокашники»; все это показывает высокую степень близости чужих изначально людей.

В сказке «Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что» герой предлагает невидимому и неведомому Шмат-разуму разделить с ним пищу: «Отвечает невидимый голос: „Ах, добрый человек! Откудова тебя бог принес? Скоро тридцать лет, как я двум старцам верой-правдой служу, а за все это время они ни разу меня с собой не сажали“. Смотрит стрелец и удивляется: никого не видать, а кушанья с тарелок словно кто метелочкой подметает, а бутылки с вином сами подымаются, сами в рюмки наливаются, глядь — уж и пусты!». В итоге Шмат-разум добровольно соглашается служить стрельцу и уходит вместе с ним, бросив своих негостеприимных хозяев.

Сказки, одной из неизбежных функций которых была передача нравственных принципов, содержат простые, но наглядные схемы взаимодействия между людьми: идет герой по делу (на подвиг, в изгнание, за украденной невестой), встречает на пути старика (старушку, птенцов орла, богатыря, волка, змея о шести головах) и делится с ним последней краюхой хлеба. Поступок нелогичный и даже бессмысленный, тем более что никаких дружеских чувств герой к упомянутым персонажам не испытывает, а часто, наоборот, они ему мешают. Да и глупо раздавать направо-налево припасы, когда идешь на важное дело. А в конце оказывается, что без этого неразумного, но обязательного для выполнения поступка ничего бы у него не получилось — ни невесты, ни полцарства и вообще домой вряд ли бы вернулся. Поделись едой с окружающим тебя миром, и тебе воздастся — принцип древнейшего общежития человека.

Еда устанавливает дружбу между едоками, а иногда лишь краткое перемирие, но всегда сама по себе является символическим актом мира и единства. Может быть, именно поэтому убийство во время пира является одним из самых больших грехов в истории человечества. А вот преследование сотрапезника после окончания еды не осуждалось. Нередко в сказках герои, мирно пообедав с потенциальным врагом, нападают на него, потом и убивают. Время перемирия закончилось, продолжается жизнь.

В Древней Греции законы гостеприимства существовали в своем древнейшем виде — принять и накормить любого гостя было законом для хозяев. В «Илиаде» и «Одиссее» гостей встречают длительными и обильными пирами, они могут длиться по девять дней, и каждый день убивают жирного быка. Гостей нельзя выгнать, им нельзя отказать в угощении, даже если это нежеланные женихи, гостящие в доме Одиссея (другое дело сам Одиссей, мстящий за поруганную честь).

вернуться

82

Православная вера и традиции благочестия у русских в XVIII–XIX веках. М., 2002. С. 93.

вернуться

83

Новицкий Г. Краткое описание о народе остяцком. М., 1943. С. 52.

вернуться

84

Георги. Указ. соч. С. 215–216.

вернуться

85

Крашенинников. Указ. соч. С. 702.

вернуться

86

Георги. Указ. соч. С. 342.

вернуться

87

Штернберг Л. Я. Семья и род у народов Юго-Восточной Азии. Л., 1933. С. 39–40. Или: Байбурин. Указ. соч. С. 113.

вернуться

88

Георги. Указ. соч. С. 424.

18
{"b":"543786","o":1}