ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Не горюй, Василинка, достану я тебе книги.

— Вот спасибо! — обрадовалась девочка.

Мирон посветлевшими глазами смотрит на свою дочурку — он любит ее, он вообще любит детей. И вдруг спрашивает Данила:

— Ну, а дома ты был уже?

— Где уж там! — безнадежно машет рукой тот. — Даже не знаю, где теперь жена, на старом месте или, может, ее и след простыл.

— Как не знаешь? Правда? — Мирон удивился и даже обрадовался чему-то.

— Правда. После прошлогоднего отступления и не слыхал про нее ничего. — Данило с надеждой смотрит на брата: может, Мирон что-нибудь знает о его жене?

Лицо Мирона расплывается в широкой улыбке, он протягивает брату руку и торжественно говорит:

— Тогда поздравляю тебя с законнорожденным сыном! Крестили его в нашей церкви, назвали в честь деда — Петром. Так что ты уже отец. По такому случаю мы с тобой по одной хлопнем.

— Что ты, Мирон, правда?

Пораженный Данило отступил.

— А ты и не знал? Уже десятый месяц твоему казаку. «Мама» выговаривает, а был бы ты, и «папа» говорил бы. Дети теперь тоже поумнее, чем прежде были!

— Ну, а где же они, Мирон? Живы, здоровы? Господи, сын, говоришь? Что же ты сразу не сказал? — Данило трясет брата за плечи.

— Да вовсе близко… хе-хе… В Березовке. Жена, как и раньше, хе-хе, учительствует… Ишь как обрадовался! Паек какой-никакой получает, ну, а чтобы не пропасть с голоду, засадила школьный огород, так что и приварок будет. Она хоть и маленькая, да жилистая, на прополке вровень с нашими бабами идет.

— Осунулась?

— А она у тебя никогда толстухой не была, — с крестьянской грубоватостью отвечает Мирон. — И теперь молодка как молодка: косы на все село, кости есть, кожей обтянута, ну, а сзаду — это уж, прошу прощения, не было на молоке, так на сыворотке и подавно не будет. По тебе страх как убивается. Все ты ей снишься в казенном доме.

— Вот так сон… Не привелось бы и в самом деле в том доме посидеть, — сразу помрачнел Данило.

Насупился и Мирон. Братья, пригнувшись, молча вошли в хату. Старший пошарил по краю шестка, но тут же опомнился: ишь ты, увидел брата — и словно вернулся к том временам, когда в доме были спички. Он отодвинул заслонку, огрубевшими пальцами поискал в золе вечного огня. Заблестели золотом угольки. Он поднес к ним смолистую щепку, раздул огонь и засветил коптилку. Василинка уже несет на стол миски и ложки, снимает скатерку, и Данило снова видит на столе жареных карасей. Они напоминают ему пережитое вечером и пруд, возле которого он недавно стоял, прислонясь к вербе, не в состоянии овладеть своими чувствами и мыслями.

Что бы отдал он сейчас за тихую судьбу Мирона! Незаметно жить у такого прудка, ходить за плугом, растить детей и позабыть все, все на свете — и проклятую войну, и петлюровский чад, задурманивший ему голову, и страх, отравляющий каждую мысль о будущем. Кому обо всем этом придется говорить? Кто поймет из новой власти, что он, как вот этот карась, увидал приманку, а не крючок? Правда, в кармане против сердца лежит у него несколько документов, и среди них воззвание Подольского ревкома. В нем гарантируется жизнь солдатам и командирам, которые добровольно переходят на сторону красных. Но недаром говорят: на посуле, что на стуле, посидишь да и встанешь.

Мирон осторожно — он во всем осторожен — наливает в чарки самогон, невесело, сочувственно смотрит на брата.

— За твое здоровье, за твою жизнь! Чтоб тебя бог и люди не обидели.

— Хорошо бы! — вздыхает Данило и выпивает все до капли, словно от этих капель и в самом деле зависит его будущее.

— Ешь, брат, ужинай пока у меня, а завтра тебе жена ужин сготовит… Я с месяц назад занес твоему Петрику четырех петушков. Пускай сызмальства к птице привыкает. Люблю, когда человека будит птица, будь то соловей, перепелка или простой петух.

Мирон, разгладив рукой рыжие, влажные от самогона кривые усы, укоризненно посмотрел на Василинку, присевшую возле Данила и не сводившую с него больших задумчивых глаз.

Детским сердцем она почуяла, что отец как-то не так встретил ученого дядю, что недаром они помрачнели, вспомнив о казенном доме, и старалась разгадать тайну взрослых, — ведь у всех, даже у старших девчат, были свои тайны, все из-за них мучились и страдали, словно без них нельзя прожить на свете. Она уже твердо решила, что у нее не будет никаких тайн от людей, она никогда не станет шептаться с подругами, как шепчутся взрослые девчата.

Выпили еще по одной.

Отец подпер голову рукой и спросил дядю:

— Как же теперь, брат, жить думаешь?

— Не знаю, — ответил дядя как отвечают в школе, когда не выучат урока.

— Не в пору ты, брат, пришел! Ох, и не в пору! — тяжело вздохнул отец.

«Ну разве можно вот так говорить в глаза человеку, да еще родному брату!» — покраснела за отца Василинка. А дядя сразу насупился.

— Не мил тебе? Так и говори.

— Да что тут говорить? Разве я тебе враг? Не мы ли с Олександром из последнего тянулись, чтобы ты учителем стал, чтобы, прошу прощения, руки у тебя навозом не пахли?

— Что же ты хочешь от меня? — Данило поднялся из- за стола и потянулся за шапкой. — Хочешь, чтобы я убрался из твоей хаты, как шелудивый пес?

— Глупости мелешь, — поморщился Мирон.

— Скажи поумнее! — Данило надел на руку шапку, и она задрожала, как огородное пугало на ветру.

— И снова скажу: не в пору ты пришел! Завтра будут землей наделять. Услышат, что ты явился, и могут нам с Олександром такой надел нарезать, что и земли не увидишь и на лавку не сядешь. Люди за войну обозлились. Да что люди, вон пчела и та злее стала!

— Да, земля дороже крови, — пробормотал Данило и предложил: — Тогда надо сделать так, чтобы никто не знал…

— И я так думаю. Переночуешь у меня, а потом пойдешь в Березовку, к семье. Только и там сразу на люди не появляйся.

— А не хуже будет?

— Пусть будет хуже одному, а не всем, — рассудительно проговорил Мирон и только после этого заметил, что причиняет брату боль. И чтобы хоть как-нибудь загладить свои слова, налил еще самогонки.

— Нет, хватит, Мирон, — Данило встал из-за стола, — а то ты мне когда-нибудь и этот самогон припомнишь.

— Э, что там говорить! — махнул рукой Мирон, тоже вставая. — Сам знаешь, какие наши достатки на несчастном дедовском наделе: трудишься-трудишься от зари до зари, а порой до того доходит, что хоть печную глину вместо хлеба жуй. А теперь вот землей запахло, я и дрожу над нею больше, чем над своею жизнью. Так что прости, коли прямо в глаза правду режу.

— Олександр так бы не сказал.

— Это потому, что он смелее, а у меня натура пугливая, — признался Мирон и прикрикнул на дочку: — Скоро третьи петухи запоют, а ты все вертишься под ногами! Не пора ли спать?

Василинка обиженно посмотрела на отца, но не очень испугалась и припала к руке дяди.

— Вы, дядя Данило, не сердитесь на него, он у нас добрый, только напуган очень. Кто ни явится из лесу, все нас пугают: то хлеб заберут, то из улья мед выгребут. Тут кто хочешь пугливым станет.

Братья разом взглянули на детскую головку, встретились глазами; обоим стало и неловко и легче на душе. Мирон, воспользовавшись разрядкой, подал брату чарку, и они стоя выпили за здоровье детей.

— Спать будешь в хлевушке или на сеновале в овине?

— В овине.

За окнами запели петухи. Братья вздрогнули. Мирону даже досадно стало: ну как это его могла напугать птица? Он стащил с кровати дерюгу, взял подушку и повел брата в овин.

— Чем же я смогу теперь помочь тебе? — спросил он во дворе.

— Если сумеешь, разузнай, кто у нас в военкомате и в Чека, украинцы или нет, и что они делают с нашим братом.

— Об этом надо с Олександром поговорить, он про такие дела больше знает.

— Поговори.

Мирон на ощупь нашел в овине лестницу, проверил, крепко ли она стоит, показал брату:

— Лезь на сеновал. Доброй ночи. И не гневайся на меня. Это не я говорил — земля говорила.

— Спокойной ночи. — Данило по учительской привычке повторяет про себя последние слова брата: «Земля говорила». Может, в будущем, если останется в живых, ему доведется написать о власти земли.

40
{"b":"543794","o":1}