ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Сейчас это поучение вызывает улыбку: до чего же оно не подходит ни к пейзажу, ни к настроению!

Сквозь прореженный край леса перламутром сияет кайма неба, а по небу плывут тяжелые белые корабли облаков, и кажется, там совсем иной мир, чем тот, что окружает Бараболю. На миг он забывает о своем шпионском ремесле, забывает Ницше и черные тени Девоншира и следом за осенними небесными кораблями плывет в свое тихое и сытое детство. Но за деревьями, у самых облаков, появляется человек, и лицо Бараболи приобретает привычное придурковатое выражение, а разум ожесточается. Незнакомец сворачивает в дальние поля, а Бараболя, проводив его сузившимися глазами, вкатывается в рощицу и сразу же натыкается на семью точеных белых грибов. В своих бархатных тапочках они похожи на миниатюрный слепок побуревших осенних деревьев.

Денис Иванович еще раз озирается, а потом выворачивает с корнем прохладные грибы, едва умещая их семью в обеих руках. Над головой неторопливо постукивает дятел, и чуткая тишина роняет его удары на землю, как невидимую ношу.

Недалеко от прогалины, где дремали под шапками колоды с пчелами, он приметил тоненькую фигурку Марьяны. Девушка стояла спиной к нему. Вот она нагнулась над какой-то лесной травкой, и Денису Ивановичу стали хорошо видны ее ноги; при виде этих ножек, стройно подымавшихся над берестяными лапотками и зашнурованных крест-накрест, с трогательными узелками у колен, его сразу бросило в жар. Девушка выпрямилась, держа корешок в руке, сдула с него землю, оборвала листочки и положила растение за пазуху.

Денис невольно улыбнулся, подождал, пока Марьяна отойдет подальше, и тогда крикнул, как кричат в лесу:

— Аа-у, Марьяна?

У девушки испуганно опустились плечи, она оглянулась, увидела его, смущенно повела глазами, отвернулась и незаметным движением выхватила из-за пазухи только что положенный туда корешок.

«Дикарка стыдливая…» — Бараболя делает вид, что ничего не заметил, подходит к Марьяне и передает ей грибы.

— Вот тебе, хозяюшка, моя находка. — Он чувствует, что слово «хозяюшка» болезненно укололо батрачку. «Эге, и ей хотелось бы стать хозяйкой. Что ни говори, а служить одни собаки любят».

Они молча подходят к покрытому камышом куреню, над которым распростерла черный венок ветвей лесная груша.

— О, как тут славно!

Он залезает в курень, где пахнет всякими зельями, ложится на едва прикрытую лохмотьями солому, а Марьяна присаживается на корточки и улыбается, дивясь, что гость не брезгует ее бедностью.

— Марьяна, ты, может, поджаришь грибы? — Бараболя кивает на костер, где еще курятся волоконца дыма.

— Не на чем, — горько отвечает девушка, не подымая на него глаз, с детства налитых до краев страхом.

— Не дает хозяин жирку?

— Дает… на рождество да на пасху.

— Бедненькая моя! — сочувственно говорит он, а она краснеет до слез. — Так мы их спечем. Любишь печеные грибы?

— Люблю.

— А меня? — спрашивает он шутя и смотрит на Марьяну.

У девушки встрепенулись брови, она сжалась в комочек и молчит.

— Так кого же ты больше любить: меня или грибы?

— Грех вам смеяться над бедной батрачкой! — Она с болью посмотрела на него и пошла к ульям.

Он выскочил из куреня, догнал девушку, стал перед нею.

— Марьяночка, ты сердишься на меня? Не сердись, любушка!

Она вскинула на него помутневшие от боли глаза и едва слышно попросила:

— Не называйте меня так, а то расплачусь.

— Почему?

— Меня только мама… давно… звала Марьяночкой.

И она в самом деле заплакала, закрыв глаза узкими бронзовыми ладонями. Ее тоненькие пальцы возле ногтей меняли окраску — бронза была там покрыта красными пятнышками и свежими заусеницами.

Бараболя принялся успокаивать девушку, гладил ее руки, плечи, как бы ненароком коснулся груди, и она даже сквозь сорочку обожгла его пальцы упругим огнем. И откуда только он взялся в этом хрупком теле, выросшем на воде да на беде? Он бережно завел Марьянку в курень, усадил и даже согнал муху с ее ножки. И, кажется, это движение тронуло ее больше, чем все слова.

— Какой же вы славный, Денис Иванович! — Она посмотрела на него русалочьими глазами.

И убийца, не выдержав чистого взгляда, опустил голову.

А Марьяна одним легким движением вскочила, выскользнула из куреня и подложила в костер дровишек.

— Я сварю кулеш. Будете есть? — доверчиво спросила она гостя и улыбнулась.

— С тобой, Марьяночка, все буду есть.

— Не зовите меня так, — снова попросила она, сняла с сука небольшой горшок и побежала по воду.

Когда на костре зашипел, пузырясь, кулеш, она бросила в деревянную ступку горсть кользы, растолкла ее и засыпала в горшок.

— Вот какая у нас приправа. Простите, лучшей нет. — Она снова бросила доверчивый взгляд на Бараболю.

— С тобой и постный кулеш покажется пасхальным блюдом, — ответил он, любуясь ее руками, умело колдующими над огнем.

Они ели немудреное крестьянское блюдо из одной кособокой миски; он задерживал своей ложкой ложку девушки и слушал в ответ чистый детский смех. После обеда Марьяна показала ему все уголки леса. Они нашли нору старого барсука, который осенью хозяйничал у Веремия на огороде. Посидели возле родника, поели диких яблок и даже лазили на позднюю черешню, на которой висело еще несколько мелких, вялых ягодок. С каждым часом девушка привязывалась к Бараболе, как ребенок. Из глаз ее понемногу исчез страх, и она веселее улыбалась солнцу, деревьям и земле, только от него прятала свою улыбку большого ребенка.

Когда между деревьями потянуло дымком сумерек и дубрава стала казаться гуще, Бараболя, как ни хотелось ему остаться, собрался на хутор: он боялся одним неосторожным жестом разорвать паутину — эта забитая девушка была вовсе не так глупа, как говорил о ней Веремий.

Марьяна проводила его до самого поля, и тут, где отблеск дня скрещивался с вечером, она показалась Бараболе еще лучше. Он, прощаясь, привлек ее к груди и вдруг спросил:

— Марьяна, ты пошла бы за меня замуж? Я намного старше тебя…

Он думал, что девушка испугается, станет возражать, но она только смерила его долгим взглядом и, потупясь, тихо ответила:

— На что я вам? Я могу быть вашей батрачкой, а не женой… У меня ведь ничего, ничего нет, одна душа недобитая…

— И у меня, Марьяна, ничего нет. Я такой же бедняк, как и ты, — охотно солгал он, вспомнив землю и усадьбу родителей.

— Правда? — Девушка обрадовалась и сразу же смутилась.

— Правда, Марьяна… А беднякам надо держаться бедняков. Ты получишь землю, я получу, вот и проживем как-нибудь. Теперь новая власть стоит за нас, — сослался он на тех, против кого поклялся бороться всю жизнь.

И он увидел, как слово «земля» поразило девушку, как она, встрепенувшись, горьким, исполненным надежды взглядом окинула вечерние мглистые поля, как потянулась им вслед своей неубитой душою.

Этот взгляд поразил Бараболю, ему показалось, что в глазах этой батрачки он прочитал свой приговор.

XXXII

Безгранично терпение человека…

Жизнь может отнять у него близких, разбить любовь, украсть счастье, но человек остается человеком. Однако достаточно разрушить надежды — неясный мираж манящих и обманчивых свершений, — и человек превращается в живой труп.

Так случилось и с Данилом Пидипригорой. Немало дней прошло с тех пор, как он очутился во внутренней тюрьме губчека, и после первых встреч со следователем Данило, в сущности, перестал жить, а делал все механически, как во сне, вернее — жил только в снах; они приносили ему из глубины лет чистоту детства и весенние влажные луга, пожелтевшие от калюжницы, приносили златокосый образ жены и давали ласкать маленькое тельце беловолосого Петрика, которого по ночам будили молодые петушки. И от этого утраченного счастья он во сне всхлипывал. Тогда его бесцеремонно будил костлявый, с птичьим профилем торговец Герус, которого за неделю до того посадили в одну камеру с Пидипригорой.

77
{"b":"543794","o":1}