ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Понятно, — сказала Таисья. И заметила, что Самсонов опять рассердился, как тогда, слушая о злоключениях пропившегося командировочного.

— Пока не женат… Я геолог. Геологу не так легко найти жену. То есть найти нетрудно, но не всякая подходит на эту должность. Знаете, какая у нас работа! Зимой — в поле, летом — в поле. Домой гостем заявляешься. Геологу нужна такая женщина, которая готова ждать подолгу. И всю жизнь так — ждать. Таких женщин, по-моему, мало.

— Идите вы к черту, — поддержала разговор Таисья. — Любит ваш брат прибедняться — в поле, в море… А я думаю, что и геологи не лучше других мужиков. Ну, а женщины… Те ждать умеют. Некоторые умеют всю жизнь ждать… и ни до чего не дождаться.

Самсонов помолчал, а потом опять стал высказывать свои соображения:

— Главное в женщине — характер. Твердый характер… У вас, Тая, по-моему, характер есть.

— Есть. А что? — Таисья с вызовом глянула прямо в лицо геологу.

Но тут дунул ветер, искры посыпались из самсоновской трубки, холодные капли — то ли с неба, то ли с реки — упали на лица. Таисья встала. И они пошли вдоль берега обратно.

Самсонов почему-то обиделся, смотрел в сторону, и Таисья решила повернуть беседу на иное:

— Зачем вам борода? Такой молодой — и борода.

— Видите ли, в полевых условиях бриться не с руки.

— А умываться с руки? Просто модничаете. Или от лени заросли по уши. Вы побрейтесь, хорошо?

— Хорошо, — заверил Самсонов и рассмеялся: — Придется заглянуть к верхнепечорскому парикмахеру. А у него прямо над зеркалом висит картинка: Иван Грозный убивает сына. Тебя бреют, а перед глазами — кровища сквозь пальцы!.. Ей-богу, страшно!

Засмеялась и Таисья. Даже лодочники, сидевшие у костров, обернулись на ее смех, нарушив обет невозмутимости.

Путь был окончен.

Капал редкий дождик. Таисья подставила каплям ладонь, подумала и сказала:

— Будете спать у меня. Что вам за радость — мокнуть? Идемте.

Таисья и жила в той самой трехоконной избе, где помещалась почта. Она аккуратно застелила Самсонову узкую свою кровать, прикрикнула, когда он вздумал перечить, и вышла, захватив подушку с одеялом, в смежную комнату, оклеенную древними обоями, с перегородкой посредине.

Уже устроившись на скамейке, Таисья вспомнила, что на двери имеется крючок. Закрыть, что ли? Нет, не надо. Вдруг потребуется человеку выйти.

Она прильнула щекой к подушке, зажмурила глаза и уснула.

И проснулась, когда молоточек громко зазвенел в чашечку телефона. Было синее утро. Пять часов.

— Да… — хрипловатым спросонья голосом отозвалась в трубку Таисья. — Усть-Унья… Телеграмма? Пишу… «Верхнепечорска, сорок восемь пятнадцать… Так… Магазин сельпо, Собянину…»

Самсонов уже стоял рядом. После сна он выглядел довольно смешно: борода свалялась, поперек лба — полоса. Он расчесывал гребенкой выцветшие от солнца жесткие волосы и разглядывал Таисью. Наверное, Таисья тоже выглядела смешно после сна. Потому что все проснувшиеся люди выглядят очень забавно.

Но они смотрели друг на друга и не смеялись.

— Вот… телеграмма, — сказала Таисья.

— Уже? — удивился Самсонов.

— Да. И сейчас пароход здесь будет.

— Сейчас? Так быстро?

— А чего же, — дернула плечиком Таисья. — Теперь, знаете ли, все быстро. Быстрое такое время.

— Очень быстрое, — горячо согласился Самсонов. И решил подробнее разъяснить свою мысль: — Как же иначе? Атомный век…

Таисья встала, резко двинула стул.

— Пора. Счастливо!

— Разве вы не придете на пристань?

— Не знаю. Будет почта — придется идти.

— Вот как? — сказал Самсонов. — Впрочем, конечно… Ну, спасибо!

И ушел.

А тут принесли заказное письмо, и Таисье — ничего не поделаешь! — пришлось идти к пароходу.

На берегу, как водится, собралось все село. Скачет детвора. Старые деды щеголяют в шерстяных чулках до колен и сверкающих галошах. Рука об руку — стеной — стоят тихие девушки.

«Достоевский» нарушил расписание и потому возражал против долгой погрузки. Сразу же по прибытии он дал длинный сигнал, присовокупив к нему для убедительности короткий.

Уньинские лодочники, в два шага меряя сходни, таскали ящики в темное чрево парохода. Вон тот, сухощавый, что нес первый ящик, уже взвалил на плечи второй. А груда на берегу будто и не убывает.

Самсонов стоит с блокнотом в руке, что-то чиркает карандашом, сверяет с цифрами на ящиках, шевелит губами.

Длинный гудок. И два коротких. Люди обступили Самсонова. Он вынул из кармана рыхлую пачку денег и стал отсчитывать бумажки в малахай старшого. Долго отсчитывал. Наконец старшой водрузил шапку на голову, а все остальные приподняли малахаи — дескать, не обижаемся, будьте здоровы!

В этот момент «Достоевский» стал гневно пыхтеть, лопасти колес зашуршали о прибрежную гальку. Долгий гудок. И три коротких.

Самсонов быстро оглядел людей, стоявших на берегу. Отыскал Таисью и решительно зашагал к ней.

«Спятили?» — хотела спросить Таисья. Но не спросила.

А он подошел и, вместо того чтобы заговорить, молча стоял перед ней.

— Пароход, — кивнула Таисья.

— Да, — сказал Самсонов. — Знаете, я кое-что хотел вам сказать. Я напишу из Верхнепечорска…

— Смотрите не забудьте.

Скулы Роберта заалели, брови грозно сошлись.

Тут «Достоевский», у которого, должно быть, лопнуло терпение, дал еще один долгий гудок и четыре коротких, не предусмотренных правилами.

Самсонов круто повернулся и, шлепая сапогами по воде, побежал к пароходу.

Распластав по ветру, впереди себя, лохматую бороду дыма, «Достоевский» вышел на уньинский плес. Он тут же свернул за излучину, и над низкорослым ельником поплыла белая труба с каймой.

Таисья отвела взгляд. На Печоре — волны. Уже в отдалении остроносые лодки чередой уходят в Унью.

Разбредается народ по своим делам. Пустеет берег. Тихо. Только поскрипывают, шумят собольей хвоей столетние кедры. Ярок день и холоден: где-то у горных подножий просыпался град. Студеный ветер летит с верховьев.

Таисья глотнула ветра, захлебнулась, положила руку на шею, на то горячее место, где смыкаются ключицы. Прогнала с глаз долой непокорную бронзовую прядку. Засмеялась.

— Бывает же…

«Значит, следующую почту когда ждать? — высчитывала она, взбираясь по тропе к своему агентству. — Сутки до Верхнепечорска, сутки с половиной обратно. Не иначе — на мель сядет… Снова подписчики ругаться будут, что газеты запаздывают. Самолетом бы…»

1956

Останутся кедры

Избранные произведения в двух томах. Том 1 - i_005.jpg

— Как-то с ним невесело, — пожаловалась Любка. — По-моему, если человек полюбил, ему должно быть очень весело. Чтобы пел, смеялся, ходил Ваней-дурачком. А он брови супит, пальцами хрустит, слова откуда-то из живота достает…

«Хрустеть пальцами неприлично», — мысленно согласилась Надежда Борисовна.

Она стояла вблизи Любки с тетрадью и карандашом в руках. А Любка ползала на коленях между ежастыми ростками, замеряла длину побегов и сообщала цифры Надежде Борисовне. Любка — лаборантка.

Два года назад здесь уже высевали семена, присланные из Баргузинского заповедника. Птицы-кедровки начисто склевали семена. Новая попытка, кажется, удалась. Теперь в хозяйстве Надежды Борисовны появился еще один питомник — кедрового стланика. Если удастся акклиматизировать стланик здесь, на Верхней Печоре, зоологи займутся созданием соболиных резерватов. По-змеиному гибкие и длинные зверьки заскользят в зарослях. Их лучистый мех будет густ, как густа кедровая хвоя.

Пора, пора восстанавливать царственного соболя! Когда-то его здесь было видимо-невидимо. Когда-то — сто лет назад…

— А вообще он парень серьезный, — продолжала Любка, вычерчивая коленями борозды в сухом сыпучем песке, — не шалопут. Нынче много шалопутных парней развелось.

«Шалопут? Странное словцо в лексиконе вчерашней десятиклассницы», — отметила Надежда Борисовна.

10
{"b":"543800","o":1}