ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Но в первое время, когда это произошло — так внезапно и загадочно, — он до озверения мучился обидой, в одиночку напивался и, даже напившись, не мог заснуть, вдруг переставал верить, что это правда, и как-то посреди ночи его осенило: он набросал на тахту всякого тряпья, старательно изваял из него фигуру спящей, поджавшей колени женщины, сверху накинул плед, а на пол поставил изношенные Алкины туфли, которые та даже не удосужилась с собой забрать, а сам уселся невдалеке и смотрел, пьяно улыбаясь, утешенный, почти счастливый…

Было это год назад, и теперь его лишь забавлял тот случай.

Ким Андреевич умело, со щегольской непритязательностью накрыл стол для двух мужчин: узкогорлые коньячные бокалы, ледяной нарзан из холодильника, бутерброды, лимон, сахар. Мы же здесь, ребята, не жрать собрались, верно? Ну, за встречу…

И как раз в тот момент, когда все было готово, прозвенел дверной звонок.

Юрка ввалился — огромный, выше отца. Облапил — будто бы весь свет, будто все на свете, что есть у него, — прильнул колючей шинелью, поцеловал слюняво в одну щеку, в другую щеку и снова в эту.

— Здравствуй, батя!

— Юра… Ох, и здоров! Отпусти же, раздевайся.

— Это мы мигом.

Юрка расстегнул шинель, которая застегивалась на крючки сбоку, а латунные пуговицы были нашиты спереди просто для блезира, положил фуражку, ладонями пригладил волосы, поправил зеленый галстук, повернулся — руки по швам:

— Здр-равия желаю!

— Ладно, — усмехнулся Ким.

— Надо говорить «вольно», — поправил Юра.

— Ну-ну.

Ким взял эту фуражку — с широко распяленной тульей, алым околышем, сверкающим козырьком — повертел так и сяк, а затем решительно надел себе на голову, заглянул в зеркало.

— Идет?

— Идет, — сказал сын.

— Нет, а ведь точно — идет!.. — Фролов с некоторым даже удивлением рассматривал себя в зеркале.

Он не служил в армии. Прямо из десятого класса — в институт, а после института сюда, в Сосны. Правда, при институте имелась военная кафедра, от занятий он не отлынивал, как некоторые, и вместе с дипломом Ким получил военный билет офицера запаса, и, более того, за прошедшее потом время ему набежало следующее воинское звание, теперь он был старшим лейтенантом, но он никогда еще не надевал такой вот форменной армейской фуражки и не представлял себе, насколько это может в отличие от кепки или шляпы изменить лицо человека и придать ему выражение подчеркнутого мужества, если только в самом лице есть хоть какие-то черты мужественности. А у Кима Фролова они явно были: резкий подбородок, складка на переносице, плотно прижатые уши.

— А знаешь, Юрка, — тихо и также удивленно сказал он, — я ведь, оказывается, здорово на отца похож в этой фуражке… На твоего деда. Какой он на фотокарточке, да?

Юрка кивнул вежливо, но неуверенно. Возможно, он не помнил хорошо этой фотокарточки.

А сам Ким Андреевич Фролов уже смутно представлял себе живое отцовское лицо. Капитан Фролов уехал в Испанию, когда сыну было всего лишь пять лет, потом учился в академии (мать увез в Москву, а Кима сдали на попечение бабушки), потом он воевал с белофиннами, потом четыре года без единого ранения и без отпуска провел на фронте, подполковником участвовал в Параде Победы, неделю жил дома, уехал снова и погиб в Маньчжурии в августе сорок пятого — именно тогда, когда казалось, что выживших уже нельзя убить, а их убивали, и многих, очень многих.

— Да, похож… А ты? Ну-ка, надень.

Юрка с готовностью опять водрузил фуражку на голову.

Ким посмотрел, но промолчал, поскольку еще раз убедился, что сын похож на Алку — ее глаза, ее нос, ее брови. Маменькин сынок.

— Пошли, — сказал он, взяв сына за плечо и украдкой вздохнув.

От коньяка Юра не отказался, спокойно и грубовато вылил в рот.

— Как дела, Юрка?

— Нормально.

— А если… поподробней? Ну, прежде всего, где ты?

— «К черту подробности! В каком я городе?..» Знаешь анекдот, батя? — Юрка рассмеялся.

Ким показал ладонью чуть выше пупа: мол, такая вот борода.

И настойчивей:

— Где же?

— Далеко, — серьезно ответил Юра. — А больше — не имею права.

— А-а. — Отец обиженно пошевелил бровями. — И… матери не сказал?

— Нет, конечно.

Это почему-то утешило Кима Андреевича.

— Значит, тебе еще год? А дальше какие планы?

— Закурю? — спросил Юрка, покосившись на «Кент».

— Кури.

Фролов щелкнул зажигалкой, поднес ему огня. Он знал, что Юрка курит с девятого класса.

— Понимаешь… Можно в армии остаться — в прапорá возьмут, даже уговаривать будут, я знаю. Учиться заочно. И это, конечно, дело, потому что прапорщикам платят прилично, не то что стипендия, жить можно… — Юрка сосредоточенно выпустил изо рта длинную струю дыма. На его лице было сейчас упрямое, даже злое выражение. — Но я, отец, хочу взять реванш. Все-таки я до сих пор уверен, что тогда они меня на экзамене нарочно завалили. Я ведь помню, как другие отвечали… Они мне занизили, а почему, я не знаю…

Ким Андреевич вспомнил, как год назад — нет, поболее года — Юрка уехал в Москву поступать в институт. Это, увы, роковым образом совпало с теми горестными событиями, которые произошли в семье. Алка ушла. И наверняка, чтобы избавиться от скандалов, от выяснения отношений, сразу же вместе со своим гражданином укатила в отпуск — даже не в Крым, а куда-то на Енисей, путешествовать на теплоходе, ищи-свищи. Поначалу у Фролова было жгучее мстительное желание и самому рвануть куда-нибудь в Гагру, с головой окунуться в светскую жизнь, закрутить умопомрачительный курортный роман и вообще… Но он просидел все лето в Соснах, так как в нем жила тайная надежда, что Алка вернется, что там, у них, вдруг не сладится, и, когда она явится домой с повинной, с чемоданом своим, зареванная и понурая, чтобы ему в этот момент обязательно быть на месте. Но прождал он зря.

И из-за всех этих обстоятельств ни отцу, ни матери не удалось поехать в Москву вместе с Юркой (кто знает, чем они могли бы ему помочь в жестоком конкурсе, четырнадцать человек на место — ну, хоть бы просто морально поддержать малого, когда он не набрал проходного балла), он поехал один и вернулся один, а вскоре ему пришла повестка из военкомата, и он уехал. Ким и Алка получили порознь несколько писем с непонятным обратным адресом. По этому адресу Ким Андреевич переводил парню толику денег, наверное, и Алка посылала.

— Значит, опять в геологоразведочный? — спросил Фролов. — А может быть, попробуешь в другой? Вот я слыхал, что сейчас в Бауманку можно пробиться, а Бауманка — это ого-го!

— Нет, — покачал головой Юрка. — Только в геологоразведочный, я давно решил… Как ты, батя.

И Ким Фролов опять не сумел скрыть торжествующей улыбки, как нынче в тресте, когда он выложил тройке молодых инженеров свою божественную Цифру: вот так-то, граждане.

Но он и сейчас подпустил суровости:

— А если не пройдешь?

— Я пройду, — сказал Юрка. — Теперь я пройду.

Тон его был таким уверенным, что отец взглянул на него даже с некоторым удивлением. Он еще раз внимательно посмотрел на его лицо (а точно ли Алка? Пожалуй, лишь цвет глаз…), на его плечи, подчеркнуто спрямленные погонами.

И лишь сейчас Ким заметил, что на кителе Юрки над комсомольским значком была приколота одинокая серая ленточка с синими полосками по краям.

Ким наклонился.

— Погоди… Это что у тебя?

— Медаль, батя, — ответил Юрка с отменной скромностью, но, видно, он терпеливо дожидался, когда эта ленточка будет замечена. — Медаль «За отвагу».

— А ты у меня что… отважный?

Ким весело и громко рассмеялся. Нет, право же, с этим малым не соскучишься.

— Отважный, значит? Ну, ты даешь, Юрка!..

Еще раз наклонившись, он пригляделся. И вдруг вспомнил, что хорошо знает эту серую ленточку с синими полосками по краям. Медаль с такой ленточкой была в шкатулке у матери, где он частенько рылся в свои школьные годы. Там лежали ордена подполковника Фролова, и там была медаль на серой ленте с синими краями, и мать рассказывала ему, что отец особо дорожил и даже хвастал этой медалью, потому что медаль была солдатская, а он получил ее, будучи старшим офицером — очень редкий случай, — но однажды довелось ему, офицеру, участвовать в штыковом бою…

45
{"b":"543800","o":1}