ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Рояль был явно не настроен, некоторые ноты звучали диссонансом даже на мой невзыскательный слух, но почему-то это не имело никакого значения. Я завороженно слушала, а Тристен играл невообразимо грустную, красивую мелодию. Даже фальшивые ноты не портили ее — он как шеф-повар добавлял горькие травы в сладкое блюдо, чтобы создать совершенный вкус.

Как под гипнозом я подходила все ближе, и мрачная мелодия, которую играл Тристен, зазвучала с какой-то полной безнадегой, руки его сместились в левую часть клавиатуры, плечи напряглись. Но сам он был расслаблен, лицо казалось умиротворенным.

Он выглядел божественно, просто божественно.

Бекка права. Тристен действительно красавчик. Но когда он сидит у рояля и играет, его можно назвать только «божественный». Не «милый», не «привлекательный», и даже не «красивый». Во время игры его внутренняя сила становится мощнее, «ослепительнее».

Я подошла ближе, но Тристен уже заканчивал эту горько-сладкую композицию, в которой чувствовались уверенность и мощь, такие же, как в его походке или жестах. Пальцы уже скакали по клавиатуре, крещендо ускоряюсь и становилось громче, грохотала в толстых оштукатуренных стенах нашей гостиной, он начал стучать по клавишам, играя захватывающе и яростно. Это было мощнее бури, разыгравшейся несколько дней назад.

Когда я уже думала, что Тристену ничего больше не выжать из нашего старого рояля, что композиция почти закончилась, с довольным и даже каким-то блаженным лицом он провел пальцами по клавишам и полностью смазал концовку. И я едва не вскрикнула от ужаса, словно этим можно было как-то спасти испорченное впечатление. Но Тристен… улыбнулся.

Я была просто ошарашена. Я никогда не видела, чтобы человек радовался, испортив что-то. Особенно когда это что-то было столь прекрасным.

А потом он повернулся ко мне, открыл глаза, и я увидела синяк и — отблеск того мрака, в котором родилась эта композиция.

— Тристен… супер!.. — Я не знала, что тут еще можно сказать. Ни о музыке, ни о том, что я увидела у него в глазах. — Супер!

Тристен, похоже, воспринял это как комплимент.

— Спасибо. — А еще он кивнул в направлении мольберта: — Твоя работа мне тоже понравилась.

Я снова почувствовала, как щеки покраснели, и бросила взгляд на портрет, который я наскоро попыталась спрятать, придвинув к стене.

— Я думала, ты не видел.

— Сходство очень точное, — прокомментировал Тристен, и я поняла, что он снова надо мной смеется. — По крайней мере, очень на тебя похоже, хотя я успел взглянуть на него только мельком, прежде чем ты его развернула.

Так, значит, он и это заметил. Мои щеки стали совсем пунцовыми.

— Он еще не закончен.

Меня смутило то, что он заметил мою попытку спрятать картину, но еще я поняла, насколько бледны мои попытки творчества в сравнении с даром Тристена. Никто никогда не подумал бы глумиться над тем, что он только что сыграл, никто не сказал бы ему, что тут «не отражена сущность автора». Я его едва знала, но, когда слышала его игру, понимала, что вижу его самого. Даже то, что он скрывает ото всех.

Я снова смущенно уставилась на мольберт.

Так вот чего не хватает в моей работе! В глазах! Тьмы, которая, я знаю, проскальзывает иногда. Но ее просто не могло быть на прошлогоднем портрете, его сняли еще до того, как убили отца… еще до того, как на меня стала наваливаться настоящая чернота, когда я узнала, что отец меня обокрал.

Не думаю, что кому-то было бы интересно увидеть ее в картине? Мою потерю и мою злость… они отвратительны. Разве нет? Это та часть меня, которую надо не только скрывать, от нее надо избавиться.

— Джилл. — Голос Тристена вернул меня к реальности. Он встал и вышел из-за рояля.

Я повернулась к нему, беспокойно убрала за ухо прядь волос и, к удивлению своему, заметила, что, пока я смотрела на картину, он снова стал серьезным.

— Да?

— Об искусстве хватит, — сказал он, направляясь ко мне. — Посмотрим на ящик.

Глава 14 Джилл

— Я не заходила в кабинет с тех пор, как умер отец, — призналась я, пытаясь вставить в замочную скважину ключ, который достала из маминой шкатулки с украшениями. Но рука дрогнула. Что я почувствую, когда увижу отцовские вещи?

— Почему? — поинтересовался Тристен, стоявший сзади меня в полутемном коридоре. — Почему сюда нельзя заходить?

— Не знаю, — призналась я, думая о том, что мне было бы комфортнее, если бы он чуть отошел. — Просто нельзя. — Пальцы продолжали вертеть ключ. Что я там увижу? Может, я совершаю ошибку? А почему Тристен передумал?

— Джилл. — В его голосе слышалось нетерпение. Он положил ладонь на мою руку, заставив меня вставить ключ в замок, и повернул мое запястье — мягко, но уверенно. Он прижался грудью к моей спине и, слегка навалившись на меня, открыл дверь.

Дверь распахнулась, и первое, что я увидела в кабинете, освещенном лишь лучами луны, был мой отец — он улыбался мне.

Глава 15 Джилл

— Папочка…

Это детское слово, которого я не произносила лет с шести, в пыльном кабинете прозвучало очень громко. Мне, наверное, следовало смутиться из-за того, что я сказала это при Тристене, но я как-то забыла о том, что он стоял рядом, тупо пошла к отцовскому столу и взяла с него фотографию в черной рамке.

На ней мы всей семьей щурились на солнце на фоне Атлантического океана. Отец обнимал меня за плечи.

Я обвела его контур. Папочка…

Его в тот день ужалила медуза, и, выбегая из воды, он стонал и одновременно хохотал, зная, что выглядит глупо: красные трусы липли к ногам, худым и бледным, как у меня. Мы пошли в ближайший магазин, отец купил там уксуса, которым полил рану, рассказывая мне, как кислота нейтрализует токсины. Вспомнив это, я чуть-чуть улыбнулась, но на портрет уже капнула слеза.

Папа… он всегда оставался химиком и учителем, даже в таких трудных обстоятельствах. Тот день был чудесным…

— Джилл, ты я порядке? — спросил Тристен. Он подошел, положил руку мне на плечо и сжал его.

Я сняла очки и вытерла пальцем под глазом;

— Не знаю…

— На снимке вы выглядите счастливыми, — заметил он. Даже сквозь майку я чувствовала тепло его руки.

— Мы были счастливы, — сказала я, пристально глядя на фотографию и борясь с новой волной слез. Я дрожала, стараясь не разрыдаться. Почему отец стал другим? Почему он обманул начальство и меня?

Тристен встал позади меня, взял за плечи обеими руками — он словно опять пытался меня поддержать.

— Джилл, — мягко сказал он. — Я говорил, что тебе станет лучше, и я не солгал. Но на это нужно время. Когда исчезла моя мама, первые два года я вспоминал ее ежедневно. А сейчас я уже стараюсь примириться с мыслью, что начинаю ее забывать. Надо ведь как-то жить дальше, согласна?

Я резко повернулась к нему, на миг забыв о собственном горе:

— Твоя мама исчезла?

— Да, — ответил Тристен, так и не выпуская меня из объятий. — Около трех лет назад.

Исчезла. Это было какое-то волшебное слово. Услышав его, я подумала о красном бархатном занавесе, о мужчинах в черных плащах и женщинах в блестящих костюмах — их закрывали в высоких ящиках, и они исчезали… а потом опять появлялись. И снова надела очки и внимательно посмотрела в лицо Тристена: я ожидала увидеть там какую-то надежду…

— Ты думаешь…

— Она умерла. — Он говорил сухо. — Я уверен, что ее убили, хотя мой отец так не считает и дело официально не закрыто.

— Мне так жаль, — с ужасом прошептала я. — Очень жаль.

Вдруг все стало ясно. Как Тристен оказался на кладбище и как он понял, что я была на грани срыва.

— Ничего страшного, Джил. — Он словно успокаивал меня, в то время как утешать его должна была я. — Ничего страшного.

Мы стояли лицом друг к другу, мы были даже ближе, чем на похоронах отца, и мне было тепло и комфортно с ним. Наконец я встретила человека, понимавшего мое горе. Сильного человека. Очень сильного. Сила и притягательность Тристена были видны издалека. Его рост, осанка, взрослые черты лица…

12
{"b":"543818","o":1}