ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Между ними встал гитлеровец.

— Держи Валю!

Я и сам не заметил, как мы оказались за спинами солдат. Как мне хотелось пробраться к Гале и спросить ее, что же теперь делать?

Фашисты стояли как каменные. Они будто ничего не слышали.

От обиды сдавило в горле и жгло в глазах. Я не мог проронить ни слова.

И только тут заметил, что не я держу Валю, а она крепко схватилась за мой рукав. Вот молодец, такую не потеряешь! Она вздрагивала, озираясь по сторонам, но не плакала и сказала мне:

— Галя скоро вернется!

Под чужие громкие окрики и команду, под стон разлученных, от которого сжималось сердце, наших советских людей погнали в неволю. Они оборачивались, что-то кричали, рвались обратно к своим.

Мы с Валей как ни тянулись, больше не видели Галину; может быть, она нам и крикнула что-то на прощание…

Вернулись мы на солому.

Валя прижалась своей щекой к моей, а потом сняла платочек с головы, накинула мне на глаза и сказала:

— Давай играть! Ты первым будешь водить.

Как ни тяжело мне было, а пришлось водить.

Всех взрослых выгоняли на земляные работы. Они возвращались мокрые, озябшие, перепачканные.

Про детей же говорили, что скоро их посадят в телячьи вагоны и тоже куда-то увезут.

Каждое утро в лагерь въезжала скрипучая повозка, запряженная крупной лошадью с коротким хвостом. Меня удивляли ее широченные копыта, похожие на пеньки. Лошадью правил невысокий немец с раздутой щекой. Его руки были в черных резиновых рукавицах. Он покашливал и время от времени покрикивал: «Ек! Ек!» Повозка объезжала сараи, и на нее накладывали умерших за ночь.

Кормили нас один раз в день подгорелой жижей, а хлеб был величиной с листок.

У Вали личико стало совсем остреньким.

И еще запомнилось одно утро. Все проснулись, хотя на этот раз часовые нас не будили. Нарастая, гудела канонада. Снаряды рвались где-то далеко от лагеря, но гул и гром доносились и до нас.

Все поняли, что это на огромном пространстве заработала наша артиллерия. Даже у самых старых заблестели глаза. Мы слушали молча, словно боясь что-нибудь прослушать и пропустить.

Как всегда, наших людей погнали на работу, но в это утро они становились на перекличку не так понуро, как в другие дни. Даже мы, дети, понимали, что за колючей проволокой началось что-то очень важное.

И Валя стала серьезной и ни о чем меня не спрашивала.

Лагерные гитлеровцы так же топали своими подкованными сапогами, так же прикрикивали, но ведь и они все это слышали. Все они как-то изменились в лице.

Когда стихла канонада, я услышал, как снова заскрипела знакомая повозка.

«Если мы останемся здесь, — решил я, — обязательно попадем на повозку».

А как бы поступила сейчас Шура? Я вспомнил, как мы с ней шагали, и сразу принял решение.

Мы ушли днем, через главный выход. Часовой не остановил и не окликнул. Мне даже показалось, что он кивнул нам головой на прощание. Взрослых не выпускали. А кому мы с Валей были нужны?

И мы пошли, как говорят, куда глаза глядят.

Валя сама мне сказала, что Галю повезли к Гитлеру, но она все равно от него убежит.

Валя часто болела. «Только, чур, не болей», — говорил я про себя Вале. А она оглядывалась — не догоняет ли нас Галя.

Степь. Я поднял колоски. Съел несколько зерен и дал Вале. После этого еще сильнее захотелось есть.

Ветер дул прямо в лицо, холодный и порывистый, даже платок содрал с Валиной головы, и я его еле догнал.

Тучи совсем низко неслись над землей. Они были намного темнее неба, как будто в них загустел черный дым. Некоторые из них были похожи на большие подушки, а у других края были зазубрены, как у осколков…

Валя припадала то на одну, то на другую ногу. Мы вышли на дорогу. Столб со стрелой. Мы пошли в ту сторону, куда смотрела стрела своим острым концом.

Долго мы тащились черепашьим шагом. Несколько раз останавливались, чтобы перевести дух.

Валя выбилась из сил.

Нас догнал мужчина, одетый в овчинный полушубок. Он обо всем расспросил меня: откуда мы и где наши родители.

Я отвечал без охоты, лишь бы дяденька не обиделся; рассказал и о том, как нас разлучили с Галей.

Он внимательно слушал, а сам только говорил «ага» и «да». Скажет, вздохнет и добродушно покачает головой.

Я решил, что нам ни в коем случае не надо от него отставать, и сильнее прежнего стал тянуть Валю за руку.

Дяденька взглянул на нее и сказал:

— Ослабла девчоночка!

Он взял ее на руки и понес. Я так и не спрашивал, куда идем. Мы свернули с дороги, взобрались на пригорок и пошли огородом. На грядке лежали огромные переспевшие огурцы.

— Вот и дошли, — сказал дяденька.

В доме были целы все окна. Между двойными рамами белела вата, разукрашенная разноцветными бумажными полосками.

В сенях стояло полное ведро воды и на листе фанеры лежали черные головки мака.

В кухне у печки, гремя заслонкой, хлопотала уже немолодая, дородная женщина, повязанная платочком. Когда мы вошли, она даже не обернулась.

— Детишки из Сталинграда, брат и сестра, — сказал дяденька, снимая полушубок.

«Детишки из Сталинграда»! — передразнила хозяйка. Она повернулась и смерила нас с головы до ног. — Ну, чего у порога стали? Как звать?

Валя опередила меня, ответив за обоих. Видно, хозяйка была чем-то встревожена и возмущена. А тут еще мы оказались.

— Все шляешься, пропадаешь! — накинулась она на мужа. — А мне за все отвечать! Были у нас черт да сатана, что звери вошли, вынь им да положь, а откуда возьмешь?!

И она рассказала, как приехали гитлеровцы и все обшарили в подполе и в чулане.

— Один из них долго здесь лопотал. Все краску хотел продать; а я ему говорю — у нас своей сажи много. Половики не дала, а квашню унесли.

Дяденька в ответ опять произнес только свое «да» и начал снимать с Вали промокшие ботинки. Он положил их на лежанку, а Валю усадил на табуретку, подставил таз и начал намыливать ей ноги.

— Думала, обойдется. А все из-за тебя! Припрятать надо было, закопать, как люди делают, а не ушами хлопать! — ворчала хозяйка, выгребая угли из печки.

А я так обрадовался теплу! Прямо не верилось, что все это происходит на самом деле. Так и хотелось прислониться к печке и погладить рукой лежавшие подле ровные, сухие поленья.

Хозяйка положила нам в глиняную миску ячменной каши и дала по соленому огурцу.

— Похожи, — сказала она, глядя, как мы заработали ложками.

Хлеб ржаной, нарезанный большими ломтями, лежал перед нами. Ешь вволю, как до войны. Хозяйка все хлопотала и приговаривала:

— День завтра воскресный.

Перед вечером зажгли лампадку в углу. Ставни закрыли. Лампадка замерцала, как звездочка, И висячую керосиновую лампу зажгли. Еще раз к столу позвали чай пить из самовара, с постным сахаром. Я даже вспотел и от чая и от удовольствия.

Чайник для заварки был такой же, как у нас дома, — с отбитым носиком. Мама все собиралась новый купить, но «курносый» все равно появлялся на столе.

Хозяйка пила чай из блюдечка и все вспоминала бессовестных, что квашню и продукты унесли.

— Ведь не чужими руками нажили.

Из ее слов я узнал, что она второй раз замужем. Первый муж ее был, как она сказала, дьяконом; второго же своего мужа, дяденьку, который нас привел, она все время поругивала и даже за то, что он был дорожным мастером и на разных снимках с начальством снимался и грамоту ударника забыл со стены снять. Вот гитлеровцы и придрались к ней.

— Как заладили «комиссар!»- еле отбоярилась. Она всех «комиссаров» сняла со стены, а чтобы пусто не было, достала из сундука карточку, на которой снята была с первым мужем после венца, и повесила ее. Держат друг друга под руку; на голове у нее веночек и в руках букет, а у него волосы до самых плеч.

— Вот и пригодилась моя молодость, — сказала хозяйка и гневно посмотрела на дяденьку.

А он сидел, как воды в рот набрал.

Хозяйка взбила подушки и уложила Валю на свою кровать, а мне постелила на лавке в кухне.

20
{"b":"543826","o":1}