ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Я не хочу жить в вашем детдоме, убегу!

А когда Капитолина Ивановна спросила его, что же ему не нравится в детдоме, он долго не отвечал, а потом сквозь слезы пробурчал:

— Койки не нравятся…

Он наотрез отказался просить прощения.

На следующий день Сережа сидел за общим столом, но ни с кем не разговаривал. На меня он не смотрел.

— Эх ты, на кого налетел! — сказала ему няня Дуся.

Капитолина Ивановна строго на нее посмотрела.

После обеда — во время тихого часа — койка Сережи была пуста. Он не пришел и к ужину.

Его искали и в доме Степана Разина, и в городском саду, и на чердаках. Как в воду канул!

Обыскали складское помещение и двор бондарной мастерской — не залез ли в пустую бочку.

Няня Дуся даже в газетный киоск заглянула.

— Взмахнул крыльями и улетел, — говорила она, сокрушаясь.

Няня Дуся побывала и на квартире у старого бондаря Василия Кузьмича. Он взял свою палку и пришел в детдом; не уходил от нас дотемна, все ждал, не появится ли вдруг «беспамятный, а смышленый».

Капитолина Ивановна была очень расстроена. Она несколько раз ходила в милицию, и к нам пришел милиционер. Все спрашивал меня о Сереже. Я рассказал о том, что Сережа видел во сне Чапаева и звал меня с собой на фронт или в город Бугуруслан.

Засыпая, я виновато посмотрел на пустую койку. Я подбадривал себя, ругая Сережу. Тоже друг — на-дружил: избил сестренку из-за какой-то пуговицы! Обойдемся и без него. Но тут же другой голос возражал: «И это называется быть вместе до самой смерти» Сам радовался, а друг горевал. Дернуло же меня похвастаться пуговицей. Разве так держат слово?

Я был уверен, что он поехал не в Бугуруслан, а на фронт. Может быть, он встретится там с рыжеволосым Вовкой. И я решил: если бы Сережа появился, я бы простил его. Сестру нашел, а друга близкого потерял.

Может быть, он сейчас бросает гранату в окно фашистского штаба или, став адъютантом известного сталинградского генерала Родимцева, с наблюдательного пункта смотрит в бинокль…

Еще недавно Оля ни о чем не спрашивала, ничем не интересовалась. Но шли дни, она поправлялась и уже не только смотрела, как другие играют, но и сама придумывала разные игры.

Как-то на берегу домашние, или, как мы их называли, родительские, девочки играли в продавцов и покупательниц, «отоваривали карточки». «Покупатели», повязанные головными платками, становились в очередь и чернильным карандашом выводили на ладонях номера. Одна девочка протягивала другой бумажку, а та ей отпускала колбасу из глины…

У наших же девочек такая игра не получалась, зато они подолгу играли в раненых и санитарок, доставляли в «окопы» воду… Оля взяла небольшое стеклышко, чуть поцарапала палец, приложила к царапине ватку и сказала:

— Это ранка.

В другой же раз она вымазала лицо вишнями, легла рядом с «ранеными» куклами и потребовала, чтобы ей сделали перевязку. А когда кончилась игра, побежала к Вале:

— Я рожицу замазала, а ты отмажь!

Оля забралась на колени к Вале и начала одолевать ее вопросами:

— Почему улитки сами на себе свои домики носят? Как это солнышко держится в воздухе?.. Будет ли светло на улице, если ночью выпустить нашу кошку с зелеными глазами?

Сидят рядышком, шепчутся, тараторят; умолкнут и опять жужжат, как жуки в майский день.

Уморив Валю, Оля принималась за меня. Она вспомнила, как, еще живя дома, дула на одуванчики. И здесь их уйма росла в овражке. Мы забирались туда, и я сдувал «одудяги» один за другим прямо Оле в лицо. Она подставляла руки под пушинки и кричала:

— Снег идет!

Потом надулась, покраснела и сказала:

— Я потушила лампу.

Она потребовала, чтобы я снова дул и дул. А я устал. Олино лицо сразу омрачилось:

— Дуй!

— Не буду.

— Еще! Дуй, дуй! — настойчиво повторяла Оля и ударила меня своей маленькой рукой по губам.

Как я ни крепился, но не выдержал и схватил Олю за ухо. Только хотел я потянуть, как Оля завопила на весь овраг. Валя подбежала к ней. Оля всхлипывала, губы ее вздрагивали, а Валя смотрела на меня как на последнего человека.

Девчонки пошли в одну сторону, я — в другую.

Немного прошло после этого времени, а я все еще продолжал сердиться, но уже не на Олю, а на себя: «Сережу ругал, а сам сестре подбавил».

На следующий день я первым делом узнал у тети Фени, как Оля провела ночь.

— Спала-то сладко, а болтать — болтала.

Я вошел в спальню. Оля в рубашонке стояла на койке. Она увидела меня и захлопала в ладоши. Я подошел ближе как ни в чем не бывало.

Оля посмотрела на меня блестящими глазенками.

— Я видела во сне маму. Она принесла мне гостинец, — сказала она и улыбнулась.

Глава двадцать третья

СТАРЫЕ И НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

— А ну, петушки, пора на нашест! — с этими словами няня Дуся загоняла нас в спальню.

Мы знали, что ей не терпится произнести речь, как только все улягутся. Так няня Дуся отмечала все знаменательные события нашей жизни.

Уж много лет, как я знаю няню Дусю, и кажется мне, что она все такая же, точно родилась бабушкой; время не гнет ее книзу, не серебрит волосы, не прибавляет морщин.

Голос у няни Дуси очень резкий и даже хриповатый. Все она умела, только не могла научиться говорить шепотом, а если начинала шептать, у нее еще громче получалось. Поэтому она ничего не могла держать в секрете.

Няня Дуся часто сама шутила над собой, может быть потому, что другим и в голову не приходило пошутить или посмеяться над нашей богатырской няней.

Она всегда напоминала нам, что мы в детдоме стали «как бары», а «в жизни бывает всяко», и любила говорить, что «без труда не вытащишь рыбку из пруда».

И вот няня Дуся выключила свет, оставив гореть только одну лампочку.

Я завернулся одеялом с головой. Так хотелось, чтобы скорей пролетела ночь и наступило «завтра»! Чтобы ночью ходить как можно тише, няня Дуся снимала свои истоптанные, похожие на широкие плоскодонки шлепанцы, но все равно и под ее босыми ногами скрипели доски.

Я проснулся после третьих петухов. Наступило первосентябрьское утро.

В этот день я снова пошел в школу, во второй класс. А если бы не пришли немцы в Сталинград, учился бы теперь уже в третьем. А чувствовал себя первоклассником — так отвык от школы. Снаряжать в школу нас начали задолго. Откуда-то издалека прибыли пачки с новенькими учебниками. Взрослые несли в школу столы, табуретки. Я даже видел, как один гражданин торжественно нес впереди себя глобус. И все на него так смотрели, словно желали ему не оступиться.

Все старались, чтобы мы выглядели как можно лучше. Многие из нас к этому дню получили новые ботинки. Девочкам сшили в Швейпроме новые платья.

В школу нас провожал весь город, будто мы были знаменитыми воинами и отправлялись не на Косую улицу в двухэтажное здание школы, а на фронт. Только оркестра не было. Первого сентября мы чувствовали себя, как в день Первого мая, несмотря на то что в садах снимали яблоки и повсюду на солнце сушились гирлянды нарезанных яблок.

Я шел в паре вместе с Валей Олейник. Она почти не прихрамывала и старалась идти в ногу.

Так уж было заведено — идут детдомовцы, как дисциплинированные бойцы.

Городской военный комиссар вместе с Капитолиной Ивановной проводили нас до самых дверей школы.

Учитель вошел в класс. Очень молодой. Мы сразу обратили внимание на пустой правый рукав его пиджака.

Так тихо было в классе, что я даже услыхал, как подо мной скрипнула старая парта.

На первом уроке учитель говорил нам о том, как дерется на фронтах Красная Армия.

… Пока мы были в школе, в детдоме произошло событие, о котором мы прежде всего узнали от няни Дуси:

— Непутевый вернулся! Я не верил своим ушам.

Капитолина Ивановна утром вышла из своей комнаты и чуть не набила дверью шишки двум мальчишкам. Один из них был Сережа Бесфамильный.

— Мне нет письма? — спросил он.

— Сначала пойдите умойтесь, а разговаривать будем потом, — ответила Капитолина Ивановна.

32
{"b":"543826","o":1}